Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Я пошёл к реке развеять рой печальных дум,

Лечь на землю и услышать струй знакомых шум,

Окропить траву слезами влажных глаз моих,

И увидеть, как погаснет день, тосклив и тих.

Медленно Кура струится, и теченье вод

Цвет лазурный отражает – синий небосвод.

Слышу гул речной, и к небу устремляю взор,

Где закат горит далёкий над грядою гор.

Для тебя, Кура седая, этот мир не нов.

Всё ты видела и помнишь, но не зная слов,

Лишь журчишь речную песню, и она проста.

Не о том ли в ней поётся, что вся жизнь пуста?

Где желаний наших мера, где у меры дно?

И наполнить эту меру нам ли суждено?

Есть ли хоть один на свете, кто сказать бы мог,

Что души его желанья все исполнил Бог?

Властелины в ореоле доблестных побед,

Те, кто мнит, что им, могучим, в мире равных нет,

Ждут войны, как наслажденья: «Если тесно нам,

Землю нашего соседа приберём к рукам!»

Словно вечны и не знают, поднимая меч,

Что назавтра в ту же землю им придётся лечь.

И властитель благородный – разве счастлив он,

Если мыслью о величье бренном удручён?

Если гложет днём и ночью его сердце страх,

Что потомками он будет позабыт в веках?

Но когда однажды время прекратит свой бег,

Разве царские деянья вспомнит человек?

И поскольку все мы вместе – люди, не к лицу

Продолжать нам путь неверный вопреки Творцу.

И подобно не взошедшим в поле семенам,

Не подходит в этом мире быть, как мёртвым, нам!

Здесь твой дом теперь: могилы,

Гробовые плиты.

Здесь недавнего погрома

Мертвецы зарыты.

Здесь лежишь и ты, родная!

Здесь, между камнями,

И тебя, моя голубка,

Я увидел в яме!

Расскажу тебе, что было

В этот день кровавый,

В день, когда я видел гибель,

В чёрный день расправы.

Я живой, а больше – мёртвый,

Ибо я лукавил,

Чтоб от верной смерти лютой

Бог меня избавил…

Голос тяжкий, голос медный,

В предрассветной рани

Возвещает: «Смерть евреям!

Бейте, христиане!»

Скачут рыцари в доспехах,

Всюду чернь, монахи,

Груды мёртвых, и живые

Убегают в страхе.

Звон посуды, пятна крови,

Одеяний клочья;

Режет сердце крик – и ближним

Не могу помочь я.

Волны ярости бушуют,

А вокруг, как змеи,

Языки костров – геенны

Огненной страшнее.

Нож сверкает надо мною —

Нож вершит закланье,

И толпа густая рядом

Воет в ожиданье.

Лезвие в косматой длани,

Дикий лик звериный,

И свирепый возглас, словно

Рык из пасти львиной!

Что кричал тогда – не помню.

В зареве тумана

Помню только дом молитвы:

Гулкий звук органа

Наполняет зал громадный

Медленно и ровно.

И стою без сил, как будто

Плоть моя бескровна.

Хор монахов, хлеб священный

Посредине блюда…

И мои слова – до смерти

Их я не забуду.

Ибо я сквернил, убогий,

В балахон одетый,

И сестёр моих и братьев,

И отцов заветы.

Груди, что меня вскормили,

Все мои святыни…

И сказал прелату: церковь —

Мать моя отныне.

И кресту поклялся, предав

Память поколений,

И пред ризой золочёной

Преклонил колени.

А по стенам – изваянья,

Каменные лица,

Шевелились, устремляя

На меня глазницы:

«Камень мы, но мы и сила!

Мы на мир литою

Наступили нашей тяжкой

Каменной пятою.

Землю мы приводим в трепет

Поступью могучей.

Мы теперь твоя святыня,

Гнусный червь ползучий!..»

Боже, Боже! Вдруг увидел

Я свой дом и племя.

Вырос я: уже «бар-мицвы»[135]

Подступает время.

И тфиллин я возлагаю

На чело впервые,

И слова любви и веры

Говорю святые.

Замирает сердце. Знаю —

Есть тому причина:

На меня единым взором

Смотрит вся община.

Вижу, как сияет радость

На отцовском лике…

Ощутил священный трепет

Я в тот день великий.

Бремя святости на плечи

Возложил я – Тору,

И нигде меня счастливей

Не было в ту пору.

И как только