Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
Скорпионы и змеи, и множество дикой травы.
Горько плачут гиены вокруг по ночам!
Будет день, и сады эти срубят, построят дома,
но пока ещё бродит и пенится там
сок цветения в почках: набухают они каждый год —
всей душой это чувствую я!
Мир садов опустевших даёт аромат
той весны, что прошла словно сон под густой синевой…
От зелёных вчера ещё крон до средины засохли стволы;
лишь у самой земли, над крапивой и сорной травой
прорастают побеги из сумрака мёртвых ночей.
В них та скорбь, что не выразит голос ничей:
гибель птиц и деревьев, и свет первобытных лучей!
Нет на кладбищах наших столь жестоких картин
смерти в зное весеннем, пьянящем глаза, как в тебе,
мир садов опустевших!
Голубятню построит человек над могильной плитой,
и не будет на кладбище это печалью такой,
как в садах опустевших – это будет жестокостью там!
Эти строки пишу: лихорадит, и слёзы текут по щекам.
«Мать и сёстры мои: у замужних платки украшают наряд…»
Мать и сёстры мои: у замужних платки украшают наряд,
у девиц непокрытые косы рыжей медью горят[84], —
в ночь, когда освящают луну[85], для свиданья с отцом
и мужьями своими приходят в сады запустенья и слёз,
и колышутся ветви, и во тьме кто-то машет крылом.
Нету здесь никого, кто сказал бы: «Мир вам!» у ворот:
скорпионы и змеи, и нагло крапива растёт
среди мёртвых деревьев, и там же гниёт
всё скопление листьев, рождавшихся здесь каждый год.
И когда мой отец со своими зятьями поёт под луной:
«Давид, царь Израиля, жив! Давид, царь Израиля, жив!» —
Подымается море, в Тель-Авиве и Яффо – прилив…
Мать и сёстры мои в лунном свете сияют – роса и покой.
А потом всходит каждый на дерево: мой отец и зятья.
Не ломаются ветки под ними, ибо легче тумана они.
И, как птицы ночные, на засохших деревьях одни,
смотрят пристально вдаль, не появятся ль в море огни
кораблей долгожданных, всё медлящих комья земли
с их костями и кровью привезти из Европы домой…
Сходят вниз мой отец и зятья: не пришли корабли.
Мать и сёстры поникли – гиен начинается вой…
«И не спросят у мёртвых, для чего приходить им сюда…»
И не спросят у мёртвых, для чего приходить им сюда,
в мир садов опустевших, в часы новолунья, когда
здесь деревья лиловы от последних морозов ночных,
и от скорби о днях, что являлись им будто во сне
с дуновеньем тепла, приближая к весне даже их,
умиравших за месяцем месяц от жажды ветвей
на жаре солнцепёка и без сожаленья людей.
Их печали коснись – и она мягче шёлка волос
той любимой —
избранницы сердца моей,
что давно умерла: в дни, когда был я скрипкой-юнцом.
Вот из моря встаёт она в ночь освященья луны
голубая, как пена, чтобы встретить, сияя лицом,
одного человека, идущего с трепетом к ней
по серебряной кромке волны
и в мерцанье лучей
золотистой Венеры, восходящей в короне своей.
Это встреча ночная в опустевших садах, как тогда,
в дни ликующих вёсен, в окруженье деревьев живых,
в пору юности – дней больше нет и не будет таких.
Только грустная память догорает в душе старика:
драгоценные скрипки разбиты, и ничья их не склеит рука.
«И теперь вспоминаю дни юности я…»
И теперь вспоминаю дни юности я
с той любимой моей, что из пены морской
поднялась, и внимает всем своим существом,
как не может внимать, даже чуткой душой,
ни одна из живых – а она ведь мертва!..
Только я ещё жив со своею тоской.
Её веки прикрыты, она – притяженье Небес
всем томленьем невесты, не ставшей женой,
пеньем лютни её в синеве неземной,
где натянуты древние струны, звеня.
Я один говорю – и душа её слышит меня.
Говорю ей, что помню прелесть вёсен и лет аромат,
и она отвечает (или листья в саду шелестят)
сладко-сладко: «ну да» —
Так, как в юные годы её и мои
говорила всегда.
Умерла до венчанья, кольцо не надел ей жених.
Драгоценные скрипки разбиты, и не склеить мне их.
«Серафимы и птицы сидят на ветвях…»
Серафимы и птицы сидят на ветвях:
соитие, полное мощи, во время их пенья.
Созревания радость, и сила в руке,
попирающей грешников, топчущих в пору цветенья
каждый плод – без раскаянья и сожаленья.
Всё здесь падает вниз с угасанием сил,
всё становится прахом и в землю ложится:
здесь и трус и храбрец, блудный пёс и пророк,
мотылёк, полководец и его колесница.
И по мере их дел и значения – есть
в Книге Вечности память об их пребыванье
в повседневности грубой, где профили их
отчеканены Богом на каждом созданье.
И величие славных – в посмертном сиянье!
Из цикла «Теория государства»[86]
«Нет, не сила меча одного, но и те несравненные силы…»
Нет, не сила меча одного, но и те несравненные силы,
что знамением были для нас, чудеса направляют.
От жезла Моше и меча Иеошуа Бин-Нуна[87],
от мечей богатырских на чрёслах Давида
и героев его, до мечей в неумелых,
не привыкших к оружью руках – но отважных и смелых,
вдохновлённых любовью к свободе и напевами Иерусалима.