Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
Как осколки небесного блеска, не сгорают они и видны,
и как воздух в Чертоге Творца аромата полны.
Ибо мы ощущали их стремленья и сны
здесь, в полях благодатной страны,
где они существуют в своей красоте неземной,
существуют в эфире там, где раньше во плоти цвели.
Всё, что было – осталось, как любимой мелодии звук,
как Всевышнего голос на заре Бытия в пенном рокоте волн.
Всё, чему предназначено быть, но ещё не пришло —
то придёт навсегда, словно древний закон,
отчеканенный в синем сапфире с начала времён.
Только то, что в видениях наших не открыто для глаз,
то фантазией, даже минутной, не станет для нас.
Шелест крыльев взлетающих двух голубей,
чья дорога стремленьем друг к другу полна —
даже линии тел их в пространстве небес,
и вкус мирры и мёда со вкусом вина
в страстных сумерках летних душистых ночей —
вне материи всё есть в пространствах иных.
И невесты, чей облик в расцвете увял,
погребённые в белых одеждах своих,
ибо к ним, ни к одной, не явился жених:
весь их облик в сиянье живёт неземном,
как цветы, что остались цвести после них…
И под сводом небесным, в томленье ночном,
облекают их звёзды печалью и сном.
«Я вошёл в море дней и ночей, но с полей моей юности нет голосов…»
Я вошёл в море дней и ночей, но с полей моей юности нет голосов.
Во дворах Бога нашего будут цвести[82]…
Те дворы не в пучине ль морской?
Как могил бугорки на равнине ночной, гребни пенные волн,
словно сам Сандалфо́н, ангел вод, их вздымает рукой.
Позади меня белый утёс: там дитя в колыбели лежит.
И голубки желанной гнездо там в расщелине.
Рядом изгиб
чистой горной реки: посмотрю – и она обнажит
всё до самого дна – светлый чистый песок и сверкающих рыб.
Дальше – дом милый сердцу, весь белый.
Мой дядя внутри,
выводящий тоскливые звуки, гобой прижимая к губам.
Мать моя и отец: золотое сиянье скользит по цветущим телам,
и подобие их, плоть от плоти любимых – я сам.
По ступеням из белого мрамора поднимается в Храм человек,
и все тайны души он возносит Властителю горних высот.
И по белым ступеням он сходит, смиренный: на море глядит
и на чаек, которые с криком рассекают над ним небосвод.
Он без тайн сокровенных – ведь тайны свои
он оставил в Чертоге небесных вершин – и они теперь там.
И когда он покинет сияющий Храм,
в пену моря войдёт он, отдав своё тело волнам,
и потонет, и станет подарком акульим зубам.
Этот череп пустой сбросит в бездну к другим черепам Сандалфон,
но напев, прозвучавший над вздыбленным валом – останется он.
«Море – сила Творца: кровь и слёзы Того…»
Море – сила Творца: кровь и слёзы Того,
чей немеркнущий свет изумрудной водой отражён.
Море – Божья ладонь: в ней Он прячет свой Лик
в час восхода луны или солнца, когда озарён небосклон.
Взглядом глаз голубых из-за туч смотрит Он.
Днём глаза без зрачков —
только ночью искрятся зрачки, ибо глаз бирюза не видна.
Море – Божья ладонь: как ладонь человека она,
где все линии жизни его, все дороги добра или зла,
и сиянье и мгла.
Пена волн, не сумевших его потопить…
Те же линии жизни и в море,
только движутся – нет им числа.
Но ладонь – это плоть,
только море пребудет всегда.
Это зеркало мощи Творца – тот хрусталь, что разбить не дано.
Кровь и слёзы Его: в этой горько-солёной воде
в неразрывном единстве им быть суждено.
«Ко мне рощи приходят: те рощи! С ароматами их…»
Ко мне рощи приходят: те рощи! С ароматами их…
Ко мне реки приходят: те реки! Солнце плавится в них!
Запах хвои в ноздрях, шум прибоя в ушах.
Вечер…
Колокол медный звони́т неустанно:
набат!
Не спуститься в долины речные,
в леса не войти.
Только птицы кричат над водой, только портик один
ещё высится в свете заката меж дворцовых руин.
Не увидеть здесь душу живую: одну из прекраснейших душ.
Только кости людей, только пепел их тел
в заколдованном этом лесу, у реки —
знак того, что стоял здесь алтарь, и огонь в нём горел.
Кто же был тем жрецом, совершавшим закланье? Отец или муж,
или кто-то другой, увлекавший людей к алтарю
звуком флейты волшебной, не дававшим почувствовать жар?
О, всё тело моё пронизала мелодия, полная чар!
И не ведали жертвы волхва, что сгореть предназначено им.
Львиным рыком рычал он от крови, что текла перед ним.
А они, опьянённые флейтой, как вином молодым,
умолкали, вступая в свирепое пламя и дым.
«Как попала ты в чащу, телица моя…»
Как попала ты в чащу, телица моя?
Чьё злодейство пригнало тебя от реки и от пастбищ сюда?
Правда ль то, что своими глазами во сне видел я:
как огонь пожирает луга, и пылает речная вода?
И косматые кроны багровый закат озарил,
и ответил из леса рокочущий бас:
«Человек, ты когда-нибудь слышал хоть раз,
чтобы кто-то с телицей людским языком говорил?»
Ночь, как сторож тюремный, опустила засов…
Застонала телица: «Что было со мной, не узнать никому»…
И тогда вышел нож из-за тёмных стволов,
И телица послушно подставила шею ему.
Из цикла «Мир опустевших садов»[83]
«Малый лик всей Земли – мир садов опустевших…»
Малый лик всей