Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

— Будь осторожна, — сказал он. — Если что — звони.

Я кивнула, и он ушёл.

В аэропорту было непривычно тихо. Праздничная суета стихла, и зал вылета казался почти пустым. Несколько пассажиров с чемоданами, пара семей с детьми, сотрудники авиакомпаний, которые скучали у стоек регистрации. Я прошла к информационному центру, получила справку и уже собиралась уходить, когда увидела знакомое лицо.

Молодой полицейский, которого я видела в день кражи — он стоял рядом с Алексеем, когда тот оформлял заявление. Кажется, его звали Сергей. Он заметил меня, узнал, кивнул.

— Девушка, вы к нам? — спросил он, подходя.

— Нет, я за справкой. А Алексей сегодня не дежурит?

— Алексей? — Сергей замялся, и я заметила, как он бросил взгляд в сторону служебного входа. — Он… он сейчас на совещании. Оперативная группа.

— Оперативная группа? — переспросила я, не понимая.

— Ну да, по пропавшему самолёту. Он же входит в состав, — Сергей говорил так, будто это было общеизвестным фактом. — С самого начала. Транспортная полиция подключилась к расследованию.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Алексей. В оперативной группе. По пропавшему самолёту. С самого начала.

— Он… он знает что-то? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим.

— Я не могу… — Сергей запнулся, поняв, что сказал лишнее. — Девушка, вы не должны были…

— Что он знает? — я схватила его за руку, и он не отстранился. — Пожалуйста, скажите мне. Мои подруги на том самолёте. Я должна знать.

— Я не имею права, — он покачал головой. — Всё, что связано с расследованием, под грифом. Алексей вам сам всё расскажет, если сочтёт нужным.

Он ушёл, оставив меня стоять посреди зала. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Алексей знает. Он знает больше, чем говорит. Он знает что-то о самолёте, о поисках, о том, что случилось. И он молчит.

Я вышла из аэропорта, села на автобус, доехала до дома. В голове была пустота и одновременно миллион мыслей, которые сталкивались, перебивали друг друга, не давая дышать. Почему он не сказал? Почему скрывал? Как он мог каждый день смотреть мне в глаза, говорить о надежде, о вере, о том, что чудеса случаются, зная… что он знает?

Я не помнила, как добралась до квартиры. Как открыла дверь, как сняла куртку, как села на диван. Я сидела и смотрела на брелок-самолётик, который лежал на столе, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое. Предательство. Я чувствовала себя преданной.

Алексей вернулся поздно вечером. Я слышала, как он открыл дверь, как разулся, как прошёл на кухню. Обычно я выходила к нему, мы пили чай, разговаривали. Сегодня я осталась сидеть в гостиной, в темноте, сжимая в руке брелок.

— Даша? — он заглянул в комнату, включил свет. — Ты здесь? Почему в темноте?

Я подняла на него глаза. Он был в форме, уставший, с тёмными кругами под глазами. И я смотрела на него и не узнавала. Кто этот человек? Тот, кто приютил меня, кто помогал, кто говорил о надежде? Или тот, кто скрывал правду, кто врал мне каждый день?

— Я была в аэропорту, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, холодно. — Встретила твоего коллегу. Сергея.

Он замер. Я видела, как изменилось его лицо, как напряглись плечи, как он понял, что я знаю.

— Даша, — начал он, и в его голосе было что-то, что я не могла определить. Страх? Вина?

— Ты в оперативной группе, — перебила я. — По расследованию пропажи самолёта. С самого начала. Ты знаешь больше, чем говоришь. Ты знаешь что-то о них. И ты молчал.

— Даша, послушай…

— Зачем ты врал мне? — я встала, и голос мой сорвался на крик. — Каждый день! Каждый день ты смотрел мне в глаза, говорил о надежде, о вере, а сам… что ты знаешь? Они живы? Они погибли? Что ты знаешь?!

— Я не могу тебе сказать, — он сделал шаг ко мне, но я отступила. — Даша, я подписал документы о неразглашении. Я не имею права…

— Не имеешь права?! — я рассмеялась, и смех мой был горьким, истерическим. — Мои подруги там! Они летели на том самолёте! Я должна была лететь с ними! И ты, человек, который… который… — я замолчала, потому что слёзы душили меня.

— Даша, пожалуйста, — его голос был тихим, умоляющим. — Я хочу тебе сказать. Ты не представляешь, как я хочу. Но я не могу. Это не моя тайна. Это дело, которое ведут сотни людей. Если я нарушу подписку, меня уволят, отдадут под суд. И это не поможет твоим подругам.

— А что поможет? — я вытерла слёзы, посмотрела на него. — Твоё молчание? Твои обещания? Твои брелоки на удачу?

— Даша, — он подошёл ближе, и я не отступила. — Я знаю, как тебе больно. Я знаю, что ты чувствуешь. Но я не могу нарушить присягу. Не могу.

— А я? — спросила я, и в голосе моём не было силы. — Я для тебя кто? Просто девушка, которую ты должен защищать? Или… я думала… я думала, что мы…

Я не закончила. Слова застряли в горле.

Он взял меня за руку, и я не отдернула.

— Ты для меня — всё, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что у меня защемило сердце. — Ты — самое важное, что случилось со мной. И я каждый день молюсь, чтобы твои подруги вернулись. Я каждую ночь не сплю, думая о том, как тебе помочь. Я в этой группе не потому, что хочу быть. Я в ней, потому что хочу знать. Потому что хочу быть рядом, когда появятся новости. Хорошие или плохие.

— И что ты знаешь? — прошептала я. — Скажи мне хоть что-нибудь. Пожалуйста.

Он закрыл глаза. Я видела, как он борется с собой, как его руки дрожат, как он хочет сказать, но не может.

— Я не могу, — прошептал он. — Но я обещаю: как только смогу, я расскажу тебе всё. Всё, что знаю. Всё, что будет известно. Клянусь.

— А если они… — я не смогла произнести это слово.

— Не думай об этом, — он обнял меня, прижал к себе. — Пока нет новостей, есть надежда. Ты сама говорила. Мы будем надеяться. Вместе.

Я стояла в его объятиях и плакала. Плакала от боли, от бессилия, от того, что он не может сказать правду. И от того, что я понимала его. Понимала, почему он молчит. Понимала, что он не предатель. Он просто человек, который связан клятвой, которую не может нарушить.

— Я не знаю, смогу ли я тебе поверить, — сказала я, когда слёзы стихли. — Ты врал мне. Каждый день.