Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Я шла за ним, сжимая его ладонь, и думала о том, что, если бы меня не обокрали, я была бы с ними. Но меня обокрали. И теперь я здесь, с ним, в этом аэропорту, который стал для меня местом не вылета, а ожидания.

Ожидания чуда, которого, возможно, не случится.

Аэропорт встречал нас тем же гулом, что и вчера, но теперь этот гул звучал иначе. Вчера это был обычный предпраздничный шум — люди спешили к стойкам регистрации, смеялись, обнимались, пили кофе в ожидании своих рейсов. Сегодня тот же самый шум казался мне приглушённым, каким-то больным. Словно всё здание затаило дыхание, ожидая новостей, которые могли перевернуть тысячи жизней.

Мы вошли через главный вход, и я сразу заметила, что в зале прибавилось людей в форме. Не только полицейские — были и сотрудники авиакомпании в синих жилетах, и люди в штатском с серьёзными лицами, которые переговаривались вполголоса, склонившись над планшетами. У стоек информации выстроилась очередь — человек двадцать, не меньше. Некоторые держались спокойно, другие плакали, третьи стояли с каменными лицами, словно боялись показать свои эмоции.

— Сюда, — Алексей потянул меня за руку, и я послушно пошла за ним, хотя ноги почти не слушались.

Он провёл меня мимо основной толпы, в боковой коридор, где было чуть тише. Здесь тоже были люди — несколько женщин сидели на пластиковых стульях, сжимая в руках телефоны. Одна из них, пожилая, с седыми волосами, тихонько плакала, прижимая к груди сумочку. Рядом с ней сидела девушка, моя ровесница, и смотрела в одну точку, не моргая.

— Здесь организовали комнату для семей, — тихо сказал Алексей. — Но туда сейчас, наверное, много народу. Может, постоим здесь?

Я кивнула. Мне не хотелось идти в комнату, где соберутся такие же потерянные, как я, люди. Я не могла смотреть на чужую боль, потому что своя была слишком огромной, чтобы вместить ещё что-то.

— Мне нужно на табло, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, словно из-под воды. — Я должна видеть.

Алексей посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала непонимание. Зачем смотреть на табло, если там всё равно ничего не изменится? Но он не стал спорить.

— Хорошо. Пойдём.

Мы вернулись в главный зал. Я подошла к огромному электронному табло, которое висело над стойками регистрации, и подняла голову. Строки бежали одна за другой — рейсы, направления, время вылета, статус. Я нашла наш рейс. Тот самый. 7312.

«Задержан».

Всё то же слово. Никаких изменений. Ни «прибыл», ни «отменён», ни даже «потеряна связь». Просто «задержан». Словно самолёт мог вот-вот вылететь, просто немного опаздывает.

Я смотрела на эти буквы, и они расплывались перед глазами. «Задержан». Какое обманчивое слово. Оно обещает, что всё ещё может наладиться. Что нужно просто подождать. Что задержка — это временно.

— Даша, — Алексей коснулся моего плеча. — Вы уже полчаса здесь стоите.

Полчаса? Мне казалось, прошло всего несколько минут. Я перевела взгляд на него, потом снова на табло. Строка с нашим рейсом никуда не делась. Она висела там, насмехаясь надо мной.

— Я не могу уйти, — сказала я. — А вдруг что-то изменится? Вдруг появится информация?

— Информация появится в новостях. Или вам позвонят из авиакомпании. Стоять здесь и смотреть на табло…

— А что мне делать? — я повернулась к нему, и в голосе моём прозвучала злость. Не на него — на весь мир, который продолжал жить, пока мои подруги висели где-то над океаном, неизвестно где, неизвестно как. — Что мне делать, Алексей? Вернуться в хостел и ждать? Сидеть в четырёх стенах и смотреть в потолок? Здесь я хотя бы вижу… я хотя бы…

Я не закончила. Потому что не знала, что именно я здесь вижу. Людей, которые так же, как я, ждут. Табло, которое врёт. Или говорит правду, но я не хочу её слышать.

— Идёмте, — он взял меня за руку и мягко, но настойчиво повёл прочь от табло. — Вам нужно поесть и отдохнуть. Вы на ногах не стоите.

— Я не хочу есть.

— Я знаю. Но нужно.

Мы вышли из главного зала и направились к выходу. По пути я заметила, что в аэропорту появились камеры — телевизионщики устанавливали оборудование у стоек информации, брали интервью у людей. Женщина с микрофоном, в идеальном костюме, с профессиональной улыбкой, говорила что-то в камеру. Я отвернулась. Мне не хотелось быть частью этого спектакля.

На улице было холодно, и снег, который вчера казался мне красивым, сегодня бил в лицо мелкими злыми иголками. Алексей подвёл меня к своей машине — той же серой, с синими полосами — и открыл дверцу.

— Садитесь.

Я села, и он обошёл машину, занял водительское место. Завёл двигатель, включил печку на полную мощность.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя на заснеженное стекло.

— Для начала — поедем, пообедаем. Вы ведь даже не завтракали, я прав?

Я промолчала. Он был прав. Йогурт, который я съела утром, вылетел обратно в ванной.

— Потом… — он замялся, — у меня есть предложение. Я понимаю, что мы почти не знакомы, и вы можете отказаться, но… я хочу вам помочь. У меня есть свободная комната. Если хотите, можете пожить у меня. Пока не решите, что делать дальше.

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, но я видела, как напряглись его руки на руле.

— Зачем вам это? — спросила я. — Вы меня не знаете. Я для вас — случайная девушка из аэропорта.

— Случайная девушка из аэропорта, — повторил он, и в голосе его прозвучала лёгкая усмешка. — У которой пропали подруги. Которая осталась одна в чужом городе. И которая смотрит на табло с таким лицом, что сердце разрывается.

Я не нашлась, что ответить.

— Я не предлагаю ничего, кроме крыши над головой, — добавил он. — И возможности не сидеть в хостеле, где стены тонкие, а соседи громкие. Вы сможете побыть одна, если захотите. Или поговорить, если захотите. Я… я знаю, что такое ждать.

— Вы ждали? — спросила я.

Он помолчал, потом кивнул.

— Давно. Друг. Попал в аварию, несколько дней был в коме. Я тогда каждый час звонил в больницу, каждую минуту смотрел на телефон. И понимал, что ничего не могу сделать. Только ждать. И это… это хуже всего. Бессилие.

Я смотрела на его профиль, на тени, которые падал на его лицо от уличных фонарей, и чувствовала, как внутри что-то постепенно оттаивает. Не страх — он остался. Не боль —