Красный бриллиант - Алекс Хай

Оболенский попросил участников занять места.

За столом комиссии сидели семь человек: управляющий Кабинетом Его Величества, два представителя императорской семьи, директор Пробирной палаты, глава Гильдии артефакторов и двое незнакомых мне придворных экспертов. Императора не было. На первом этапе государю хватало людей, которым платили за способность отличить работу от красивого объяснения.

— Сегодня комиссия оценивает соответствие замысла заданию и проверяет заявленные функции, — сообщил Оболенский. — Итоговая отделка не учитывается, если не влияет на работу артефакта. Все представленные предметы останутся собственностью участников. Испытание не является публичным.

Он сделал короткую паузу.

— Порядок определён жеребьёвкой.

Василий сел за стол, а я занял место на полшага позади и справа, как помощник старшего мастера.

Первые пять работ подтвердили простую истину: старые ювелирные Дома редко доживают до нынешнего дня исключительно благодаря красивым фамилиям.

Осипов представил дорожный медальон, изготовленный некогда для военного врача. Новый механизм сохранял внутри накопленный ресурс земной и водной стихий и позволял заменять самоцветы их без разрушения артефактного контура. Практично, чисто, хотя платиновая рамка получилась слишком тяжёлой.

Бельский выбрал неожиданную работу. Я ожидал увидеть старинный кортик или шпагу, но он восстановил дамский веер с топазовыми пластинами. Теперь тот очищал воздух от примесей и мог на несколько секунд создать защитную стену из воздушной стихии. Комиссия оценила замысел. Я же отметил, что после третьего включения две пластины нагрелись сильнее остальных, но идея и правда была интересная.

Болин выставил золотые карманные часы, когда-то принадлежавшие эмигрировавшему в Европу великому князю. Они запоминали энергетический ритм владельца, его состояние и предупреждали о магическом воздействии. Прекрасная вещь. И совершенно новая начинка, от прежней работы в ней сохранились корпус, циферблат и громкая история.

Картье показал брошь-трансформер из старой коллекции для королевы Румынии. Она превращалась в подвеску, диадему и одновременно с этим служила щитом от направленного магического воздействия. Французская школа умела делать так, чтобы оружие выглядело готовым к балу. Правда, как по мне, высокого ювелирного искусства в этой броши было куда больше, чем артефакторики.

Потом Оболенский назвал Дом Фаберже.

Отец поднялся, взял футляр и вышел к комиссии. Я понёс папку с документацией.

Василий поставил «Полярную звезду» на чёрную подставку.

Под направленным белым светом старая трещина стала немного заметнее, и несколько членов комиссии сразу же посмотрели на неё. Один придворный эксперт наклонился к соседу и что-то шепнул.

— Эта брошь изготовлена мной десять лет назад в качестве эксперимента, — начал отец. — Её принцип действия напоминает компас и должен был указывать владельцу север. Но из-за ошибки в распределении нагрузки внутренняя пластина треснула. Работа была признана браком и убрана в семейный архив.

В зале стало тише.

Участники обычно начинали презентацию с достоинств. Отец же начал с признания собственной ошибки.

— Позднее мой сын попытался исправить механизм. Тогда ему было четырнадцать лет. После ремонта брошь проработала два часа и указывала на нашу буфетную…

Управляющий Кабинетом удивлённо вскинул брови.

— Почему именно туда? — спросил он.

— Использованный при ремонте припой сохранил привязку к кухонным артефактам, — ответил Василий.

— И что же вы сделали с этой частью сейчас?

— Оставили, — невозмутимо ответил Василий.

Отец перевернул брошь и показал внутреннее кольцо под лупой.

— Старые линии больше не выбирают направление. Они сравнивают показания трёх независимых источников: земного поля, положения солнца и привязки к Полярной звезде. Если два канала подтверждают друг друга, луч показывает путь. Если все три расходятся, артефакт отказывается выдавать недостоверный ответ.

— Значит, вы называете отказ функцией? — спросил один из экспертов.

— Я называю это честностью.

Оболенский хмыкнул в усы и попросила перейти к испытанию.

Я закрепил брошь внутри кварцевой камеры. На стенах зажглись контрольные линии. Сначала помещение отсекли от любых внешних артефактных сигналов.

Верхний луч повернулся на север.

Затем включили имитацию земного искажения. Луч дрогнул, но солнечный и звёздный каналы совпали. Направление сохранилось.

И уже после этого камеру закрыли поглощающим ультрафиолет металлическим колпаком. Солнечная привязка полностью исчезла. Земной контур восстановили, и два оставшихся сигнала снова подтвердили друг друга.

Третий этап оказался сложнее.

В четырёх углах зала активировали ложные маяки. Один имитировал земной север, второй — положение солнца, третий подменял звёздную привязку, четвёртый создавал постоянный шум.

Я не знал точных параметров испытания, но так и было задумано.

Луч повернулся влево, остановился, затем медленно вернулся. Хрусталь мигнул один раз.

Два ложных сигнала на мгновение совпали. Я почувствовал, как напрягся сравнительный узел. Ещё немного — и он принял бы ошибку за большинство.

Василий же стоял спокойно и, кажется, полностью доверял артефакту.

Совпадение исчезло. Все три направления разошлись. Хрусталь мигнул трижды и погас.

— Артефакт прекратил работу, — произнёс придворный эксперт.

— Нет, — ответил отец. — Он завершил проверку.

— Луч не показывает на север.

— Потому что сейчас внутри камеры невозможно определить север.

— Но в таких условиях владелец останется без помощи!

— Владелец получит точную информацию: привычным ориентирам доверять нельзя. Я считаю, что это полезнее.

Эксперт поджал губы.

— Придворный артефакт должен работать в любых условиях.

— Тогда, боюсь, вам нужен не артефактор-ювелир, а господь бог, — сказал Василий ту же фразу, которую уже говорил мне в мастерской.

Несколько членов комиссии в недоумении переглянулись. Управляющий Кабинетом сохранил невозмутимость, но карандаш в его руке остановился.

— Продолжайте испытание, — распорядился он.

Один из маяков отключили.

Теперь два сигнала совпали. Хрусталь загорелся, луч повернулся и указал строго на север.

Затем отключили второй. Направление сохранилось.

После снятия всех помех брошь вернулась к обычной работе за две секунды.

Директор Пробирной палаты попросил показать трещину.

— Почему вы не заменили повреждённый корпус?

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Но можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

И на этот раз никто не улыбнулся.

Комиссия записывала оценки. Я снял брошь с держателя и передал Василию. Он проверил нагрев, состояние хрусталя и только после этого убрал вещь в футляр.

Мы вернулись на места.

— Хорошо выступил, — тихо сказал я.

Следом Оболенский вызвал Дом «Орлов и сыновья».

Орлов вынес на середину зала небольшую шкатулку из тёмного дерева. Внутри лежала овальная печать из матового золота.

Выглядела она скромно. Стержень потемнел от времени, на гербе не хватало части короны, а по краю основания шли три неглубокие зарубки. Новый металл обнаруживался только в тонком платиновом кольце между рукоятью и матрицей.

— Эта печать принадлежала моему прадеду, Михаилу Орлову, — сказал мастер. — После польских событий наш род лишился