Красный бриллиант - Алекс Хай

Кроме того, конструкцию защищали три магических контура.

Один реагировал на попытку вскрытия. Второй — на перемещение основания. Третий отслеживал воздействие на сам экспонат: чужую силу, пространственную привязку, подмену или попытку разрушить камень через стекло.

На бумаге всё выглядело прекрасно.

Бумага вообще терпеливо выносила любые инженерные решения. Проблемы начинались на этапе реализации.

Мы сняли боковую панель основания. Внутри оказались три отдельных накопителя, три сигнальные линии и один общий распределитель размером с пачку сигарет.

Я присел и осмотрел контакты.

— Кто проектировал систему?

— Музейная техническая служба совместно с Императорским институтом охранной артефакторики, — ответил Веригин.

— Давно?

— Базовая схема используется одиннадцать лет.

— Оно и видно.

Граф нахмурился.

— Вас что-то не устраивает?

— Вот это.

Я коснулся общего распределителя щупом.

— Контуры независимы только до этой коробки. Здесь все три сигнала собираются в одну линию и уходят на центральный пост. Если распределитель отключится, витрина останется физически запертой, но охрана перестанет понимать, что с ней происходит.

— При отключении должен сработать резервный сигнал, — возразил Веригин.

— Должен.

— И схема прошла государственную сертификацию…

— Не сомневаюсь. Государственные сертификаты особенно хорошо помогают после кражи. Их можно приложить к заявлению о пропаже.

Веригин поджал губы. Вяземский посмотрел на заместителя, потом на меня.

— Вы можете доказать уязвимость, не повредив оборудование? — спросил граф.

— Вполне.

Отец молча протянул мне две тонкие пластины и изолирующий зажим. Он уже понял, что я собирался сделать.

Я не отключал распределитель, но вместо этого заставил контур перемещения принять контрольный импульс от линии вскрытия. Затем слегка приподнял один край основания.

На музейном пульте продолжали гореть три зелёных огня.

— Сейчас второй контур не действует, — сказал я. — Но система уверена, что с ним всё хорошо, потому что получает сигнал от первого.

Веригин подошёл к пульту и проверил показания. Потом присел рядом со мной и внимательно осмотрел поставленную перемычку.

— Сколько времени потребовалось бы человеку, заранее знакомому со схемой?

— Минуты три. Если очень хорошо знаком — две.

— А незнакомому?

— Он потратит несколько часов на изучение документов. Поэтому документы обычно крадут раньше ценностей.

Граф выпрямился.

— Общий распределитель убираем. Каждая линия получит отдельный канал до поста.

Начальник музейной технической службы, стоявший неподалёку, побледнел.

— Арсений Михайлович, но это задержит монтаж минимум на два дня!

— Значит, начнёте сегодня.

— Потребуется вскрыть часть пола…

— Переживёт. У нас здесь будет выставлено ценностей на годовой бюджет всех стран Африки вместе взятых! Мы не можем рисковать ни одной мелочью.

Он повернулся ко мне.

— Другие замечания будут?

— Будут.

Начальник технической службы обречённо вздохнул. Красный бриллиант ещё не появился во дворце, а его уже начинали ненавидеть совершенно посторонние люди…

Четвёртый контур пришлось прокладывать отдельно.

Он не заменял три ключа и не управлял замками. Даже после поворота всех трёх ключей витрина должна была проверить присутствие представителя Дома Фаберже, как я и настаивал днём ранее. Без него заслонки оставались неподвижными.

— Почему именно кровь? — спросил Веригин, наблюдая, как я размечаю внутреннюю линию.

— Потому что документ можно подделать, ключ — скопировать, а чиновника — убедить, что он подписывает совершенно другую бумагу.

— Кровь тоже можно получить без разрешения владельца.

— Поэтому контур не реагирует на кровь в пробирке. Ему нужен живой энергетический пульс и непосредственное прикосновение.

Слово «кровь» немного упрощало конструкцию. Контур считывал не клетки и не фамилию в паспорте, а принадлежность живого тела к роду и действующему семейному источнику.

Для меня это имело отдельный интерес.

Тело принадлежало Саше. Кровь — тоже. Я лишь проживал внутри и пользовался доставшимся наследством.

Семейный источник всё равно признавал меня. За годы после перерождения связь только укрепилась. Но всякий раз, создавая родовой контур, я невольно задавался вопросом, кого именно он увидит.

Я замкнул пробную линию и положил ладонь на контрольную пластину.

Золото вспыхнуло ровным светом. Контур признал кровь и связь. Разбираться в вопросах души он благоразумно отказался. У каждого инструмента имелся предел компетенции.

Следом пластину проверил отец. Потом я позвал Лену для контрольной проверки.

— Положи ладонь сюда.

— А она ничего не отрежет?

— Конечно, нет. В худшем случае защита не отключится. И это будет значить, что я где-то не доработал.

Лена с опаской коснулась пластины, но свет прошёл по линии и окрасился золотисто-красным. Её энергетический отклик немного отличался от нашего с отцом, но принадлежность к роду сомнений не вызывала.

— Поздравляю, — сказал я. — Всё работает.

— Прекрасно. Ещё вчера я отвечала за крышу свадебного павильона, сегодня стала живым ключом от императорской витрины… Карьера развивается стремительно.

— Жалованье не предусмотрено, — предупредил Вяземский.

Лена усмехнулась и взяла у Веригина проект нового регламента. Именно её назначили официальным представителем Дома при экспозиции. Мы с отцом в ближайшие две недели должны были заниматься конкурсом и текущими заказами, а сестра и без того вела договоры, страхование и переписку с музеем.

— Любое открытие витрины проводится в присутствии трёх держателей ключей и одного Фаберже, — сказала она. — При этом заранее уведомляют и меня, и Особую канцелярию. Маршрутные листы не пересылаются по общей почте. Список сотрудников закрытый.

— Это значительно усложнит плановые работы, — заметил Веригин.

— После установки камня плановых работ внутри витрины не будет.

— Осмотр креплений, проверка влажности, очистка стекла…

— Полагаю, этого не потребуется, — отрезал я.

Граф взглянул на меня поверх очков, но возражать не стал.

К полудню схему утвердили. Техническая служба получила новые чертежи и дополнительную работу, Веригин — исправленный регламент. Все остались довольны.

Кроме, пожалуй, технической службы.

* * *

Вечером мы с отцом вернулись к «Полярной звезде».

За день белое золото отлили в тонкое внутреннее кольцо. Василий подогнал его к старому серебряному корпусу, распределив нагрузку по восьми лучам. Трещина осталась на месте, но больше не работала на излом.

— Проверяем земной контур, — сказал отец.

Он замкнул первую линию. Центральный хрусталь засветился, верхний луч медленно повернулся и указал на север.

— Уже прогресс, — заметил я.

— Не торопись.

Василий включил глушащий купол. Стены мастерской накрыло слабой серой плёнкой. Земное поле исчезло, и брошь переключилась на солнечный ориентир. Луч дрогнул, сместился вправо, потом вернулся.

Мы добавили привязку к Полярной звезде.

Теперь внутри работали три источника. Один показывал север, второй — направление с отклонением в четыре градуса, третий поймал отражение чужого контура и уверенно указывал на окно.

Луч заметался между ними.

— Переключение по силе сигнала не годится, — сказал отец.

— Третий отклик ложный, но самый сильный.

— Значит, сила вообще не должна решать.

Василий взял карандаш и набросал три линии, сходящиеся на внутреннем кольце.

— Каждый источник даёт собственное направление. Механизм принимает показание, которое подтверждают два остальных.