Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев
Например, некоторые направления разбили на группы, и занятия одновременно проходили в разных аудиториях. Разделение шло по уровням подготовки, и группы, с лёгкой руки Оксаны названные «Айболит», «Базаров» и Парацельс', осваивали каждая свои знания. И уже к концу года, до которого оставалось три с небольшим недели, каждый из семи десятков должен был пройти путь от ветеринара до нигилиста, а от него — к врачу, чьё имя стало символом уже давным-давно. Я помнил, как перекосило Бравермана, попавшего по результатам теста в «Базаровы». Не знаю, что расстроило его сильнее — то, что названия были не коммунистическими, то, что между группами не было объявлено социалистического соревнования, за которое он так ратовал, или то, что до «Парацельсов» ему оставалось ещё прилично.
С фармацевтикой, которую, скрепя сердце, согласился читать курсантам Зайцев, было примерно так же. А вот переливания и протезирование шли быстрее, одним потоком — там меньше было тонкостей и подводных камней, проще было если не понять, то хотя бы заучить правила и порядок действий. И то, вон, выходило, что прибегали взрослые, вроде бы, парни, со страшным ЧП — носок с левой ноги надет на правую! Руку!! Скандал, непоправимый скандал!!!
За эту неделю сделать удалось многое, и от этого ещё острее чувствовалось то, чего сделать пока не получалось. Или не «пока», а «вообще», в силу вполне объективных причин. Даже мне, не особенно, вроде бы, избалованному прежде благами цивилизации, давно привыкшему работать тем, что есть, и там, куда направили, было трудновато. И трудности эти были по большей части экзистенциальные, если я правильно использовал термин — философия не была моей сильной стороной. Хирургия — была. И дня не проходило, чтобы не всплывала сильная, но, увы, совершенно бессильная тоска по аппаратам МРТ, по ультразвуковой диагностике, да по элементарным гемостатическим губкам! Получалось как в той сцене на Патриарших: чего ни хватишься — ничего нет! Поэтому всем нам оставалось выезжать на том, что было. Том, чему приходилось компенсировать и заменять недоступные пока знания и, главное, технологии: невозможной работоспособностью, невероятным энтузиазмом и поражавшей своей силой и искренностью верой. В нашу Победу. Которую мы все обязаны были приблизить. И приближали, как могли.
Нет каолина или хитозана для остановки массивного кровотечения? Работаем жгутами и зажимами, они есть. Нет сшивающих аппаратов? Шьём пальчиками. Учимся шить так, чтобы от аппаратного шва и не отличить было. Я сам своими глазами видел, как врачи даже в столовой, держа в одной руке ложку, другой вязали узлы. Это к слову об энтузиазме. Нет лапароскопов? Ныряем так, работаем в полостях. Надеясь на то, что успеем спасти. Это к слову о вере.
А ещё очень радовало то, что каждый «пироговец», от «Айболитов» до «Парацельсов», совершенно точно разделял мою позицию в смысле замены агрессивной хирургии настоящего, здешнего, военного времени, на хирургию контроля повреждений, ту, к которой я привык в прошлом уже будущем. Которая, конечно, не всегда получалась даже там. Но смысл, суть поняли все: если были время и возможность сохранить орган или конечность — надо было сохранять. И на поле боя, на «передке» ограничиваться протоколом «КУЛАК», который все курсанты выучили в первый день, поразившись его, как трое из них мне потом сказали, «нашей, настоящей советской лаконичности и эффективности!». Дальше — реанимация и реконструкция, то, чем и должны были заниматься тыловые госпитали. Но приходилось заниматься всем и сразу.
За неполную неделю ненашевские при поддержке и контроле чекистов возвели на привокзальной площади полноценный хирургический корпус, здоровенную махину, больше всего похожую на гаражный блок — десять ворот, от которых прямо к путям тянулись тросы и направляющие, по которым «воздушные носилки» заезжали от каждого из вагонов. «Мерки», как говорил, теребя бороду, Кондратий Степанович, снимали с ВСП майора Панасенко. Пётр Григорьевич сперва отнёсся к этой идее без удовольствия, полагая, что эти наши придумки будут только мешать выгрузке эшелона. А потом, через три дня, стоял на приступке паровоза, едва не падая, глядя на то, как носилки по воздуху улетали в распахнутые ворота корпуса, где их встречали санинструкторы, направляя дальше. Улучив минутку, когда позволяло расписание, он передал приветы от его отца, Григория Ивановича, предколхоза Малых Вербок, от дочки Ксанки и внука Ванечки. Их успели едва ли не в последний момент эвакуировать куда-то под Куйбышев, и это меня очень порадовало. Потому что Малые Вербки, как и многие другие советские деревушки, сёла и города, сейчас находились на территории, как говорил товарищ Левитан, временно захваченной противником.
При содействии и даже личном участии, пусть и молчаливом, товарища Березина, прошло совещание с комендантом станции, товарищем Банкиным, Василием Кузьмичом. Он долго, остервенело скрёб заросшую сивой щетиной щёку, так и эдак крутя мой рисунок, уже даже почти чертёж, который презентовал ему в начале встречи Покровский.
— Дней пять, Коль. Может, раньше сладим, — проговорил он, не отрывая глаз от ровных линий на бумаге.
— Да иди ты! — ахнул главврач.
— Сам иди. Быстрее не могу никак — рембригады мотаются по области круглосуточно. Бомбит, сука, немец. Я извиняюсь, — покосился Банкин на Деда. Тот только прикрыл глаза, покачав головой, давая понять, что не в претензии.
— Да нет, Вась, я не о том! — не верил своим ушам Николай Сергеевич. — Я думал, пошлёшь сразу, ну или недели три сроку объявишь. А тут — пять дней всего!
— Ну так дело-то, как я гляжу, нужное, полезное. Вы де со своим «четырёхсотым» и так полгорода уж перестроили почти. Да и глупо как-то отказывать в просьбе соседям, — он снова бросил взгляд на Березина.
Я молчал. Соседями Покровский с Банкиным были не по квартирам, а потому, что территория протезного цеха, который по бумагам подчинялся госпиталю, а по факту работал