Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев
Сделал ещё шаг, подходя к столу. Покосился на лежавшего, вздохнул и поставил на столешницу саквояж. Его тоже принёс Березин, формируя образ и выдавая актёрское задание. Хорошая вещь, старинная, с такими, наверное, Чехов или Булгаков ходили. Но моя роль была сейчас не земского врача. И я, небрежно сдвинув в сторону к банке, в которой лежала чья-то кисть, марлю с куском челюсти и пальцем, начал выкладывать прямо на зелёное сукно инструменты: ампутационные ножи и пилы.
Про фрагмент челюсти с зубами ничего сказать не было возможности — мало данных для исследования. Может, и впрямь от желтушного «Мурзилки» осталось. Палец был не безымянным, а мизинцем, и совершенно точно мужским. Кисть, если глаза мне не врали, принадлежала мужчине не старше сорока. В промежутке между большим и указательным пальцами синели пять точек — четыре квадратом, одна в центре. У Степанова такой татуировки не было. Но к Шульцу кисть была повёрнута другой стороной. Да, в деталях скрывалось многое, а режиссёры и постановщики этого спектакля не упустили ни единой.
Пила, состоявшая из полотна с мелкими зубами и хищно изогнутой ручки из хромированной металлической пластины, звякнула о рукоять большого ампутационного ножа, который я выложил только что, не забыв перед этим «поглядеться в него, как в зеркало». Зачем это было нужно, у Березина не спрашивал. И за спиной раздалось журчание. А у Деда едва заметно сузились глаза, всего на миг.
— Ы-ы-ы!.. — донеслось от лежавшего. Я не отреагировал, доставая следующую пилу.
Жидкость побежала не из катетера — чью-то чужую мочу выливал в таз из ковша сидевший за кроватью Рахманова санитар. Но Шульц об этом не знал.
— Ай-яй-яй, доктор, ну что же это такое, — напрочь фальшивым тоном протянул Дед. — Напугали гостя, напуга-а-али… А ещё ведь даже ничего и делать не начали. Пойдёмте-ка, выйдем, пусть господин Шульц переведёт дух. Дух тут, кстати, тут тоже так себе, да…
— И чего? — спросил я, когда мы вышли за две перегородки, отделявшие дальний конец подвального коридора от остального пространства «подземелья», пройдя мимо конвойных.
— Ничего, — пожал плечами Березин. Преобразившийся прямо за дверью палаты-камеры из садиста и убийцы в мирного пенсионера, спустившегося в подвал за соленьями. — Пусть лежит дальше. Ребятки ему капельки, как ты говоришь, покапают, чтоб не окосел до сроку. А вот свет выключать больше не будут. Не думай про него, работай себе спокойно. Послезавтра ещё раз спустимся, если понадобится.
Он говорил мирно, спокойно, будто пересказывал содержание последней части сериала или какой-нибудь газетной статьи. Я поморщился. Послезавтра пойдут третьи сутки. А с ними, скорее всего, галлюцинации, бред, полная дезориентация. Нет, может, конечно, среди агентов Абвера и были суперлюди, сверхчеловеки, но трое суток совсем без сна — это всё равно страшно. Хотя бы на часок, хоть на четверть часа, но нужно отключаться, давать мозгу передышку, по себе и другим знаю. Вот только у Шульца такой возможности не будет. Но жалко мне его по-прежнему не было.
Мухин пришёл в сознание и первым делом озаботился, где же Зина с чаркой? Видимо, у него с прошлого раза какой-то рефлекс выработался на этот счёт, или примета. Я слышал, лётчики во многие странные ритуалы верят. Плетнёва, разумеется, нашлась тут же.
— А можно ему, Вань? — спросила она жалобно, кивая на поднос.
И поднос, и тон её были совершенно неожиданными. Впервые на моей памяти монументальная Зинаида Ивановна говорила просительно, едва ли не со слезой. Со слезой был и графинчик на подносе, в окружении ломтиков бородинского, перьев зелёного луку, половинок яиц вкрутую с ярко-оранжевыми желтками и парой просто преступно ароматных солёных огурцов. Я сглотнул.
— Можно, только неприятно будет, — предупредил честно я зав пищеблоком.
— Кому? Ему? Да щас! — сквозь нерешительность уверенно пробивался её привычный образ. — Он же не ест, только когда пьёт! И то потом сразу закусывает. Ему волю дай — и во сне рубал бы, ёксель-моксель!
— У него губа и щека рассечены были, дай хоть затянуться им чуть-чуть, — с улыбкой пояснил я, кивая на притихшего в ожидании вердикта лётчика-аса.
— Доигрался, змей летучий⁈ — нахмурилась, но как-то не по-настоящему, Зина. — Говорила же — морда треснет! Как в воду глядела!
Смотрела она на него с такими трогательными заботой и любовью, что и не передать.
— А я говорил — не каркай! Всё из-за тебя! — скандально, но тоже явно не взаправду пробурчал Мухин.
— Смотрите сами, — оставаться в палате под их перекрёстными взглядами становилось как-то неудобно, и я пошёл к двери. — Если надумает есть солёное, проследи, чтоб потом рот прополоскал получше. Только щёки сильно лучше пусть не напрягает.
— А то чего? — с привычным вызовом в голосе задрал нос штопаный-перештопаный истребитель советской авиации.
— А то ещё раз морда треснет. Будет улыбка до ушей — хоть завязочки пришей, — пояснил я спокойно. — Как у клоуна в шапито. А ещё еда из дыры наружу вываливаться станет в процессе приёма пищи.
Слышно было, как Плетнёва накинулась на летуна с требованиями беречь себя и не спорить с доктором, но слов я не разбирал. Работы хватало и без этой парочки.
Ершакова провожали вчера. За командармом прибыли две легковых машины и полуторка с бойцами, вооружёнными пистолетами-пулемётами. Судя по тому, как поздоровались за руку их старший и наш Серёга Мальцев, с непростыми бойцами.
— Спасибо за спасение и за помощь, товарищи врачи, — сероглазый пожал руки сперва Покровскому, а потом мне.
— Служу Советскому Союзу! — ответили мы хором.
— Очень надеюсь, что ещё увидимся, но лучше уж не при таких бы обстоятельствах, — он, видимо, пошутил. Никогда я не понимал генеральских шуток.
— Товарищ генерал-лейтенант, пора, — влез в разговор крепкий мужик с четырьмя аж «шпалами» на петлицах, настоящий полковник.
— Ну, до встречи после Победы!
— Берегите себя, Филипп Афанасьевич. Не забывайте про восстановление, — не удержался я, напомнив про бумаги, которые вручил ему совсем недавно, где были расписаны процедуры и препараты.
Командарм страдальчески прикрыл глаза, но кивнул. Уколов, как ни странно, он боялся куда больше, чем вражеских пуль и снарядов. Но это среди военных бывало частенько, когда матёрые мужики зажмуривались, сдавая кровь из вены, или придумывали сотни отмазок, лишь бы не получать положенные внутримышечные инъекции. Взрослые люди, вполне понимавшие, что всё это делалось для их же здоровья. Парадокс.
Семеновского, как коротко пояснил Андрей Ильич, увезли вместе с Костенко. Ни кто, ни когда, ни куда, я, разумеется, не уточнял. Мне было достаточно того, что вместе с ними забрали их истории и