Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

— Вот так и поговорили. Голова ему на прощание сказал: сиди на своём волоке, носа на реку не суй. Встречу на воде — голова твоя на мачте будет, заместо прапора… Ну а дальше Бес с сотником его бился за брата своего Стёпку. И прирезал скотину эту, что над людьми издевалась. Вот так вот!

Гнус слез с бочки под такой рёв, что с ближних сосен снялись птицы. Его хлопали по спине, ему совали кружку, детвора скакала вокруг и орала «музыку! музыку!». Кто-то из мелких уже командовал с поленницы на воображаемую реку: «Хво-о-ощ!» — и вся мелюзга валилась наземь, изображая княжью гридь.

Бурилом подошёл ко мне. Встал рядом, поглядел на это всё, поскрёб бороду.

— Складно сказывает, пёс, — проворчал он. — Я аж сам чуть не захлопал… Ну что, Кормчий. Народ своё получил. Теперь и нам пора. — Он кивнул на землянку. — Пошли. Расскажешь теперь по-своему. «Подошли, стрельнули, взяли» — я, признаться, такой сказ больше люблю.

* * *

В землянке после балагана было тихо и прохладно. Расселись по тем же лавкам, Дарья сменила квас на свежий, и Бурилом первым делом заглянул в кружку — не насыпалось ли сверху ещё земли.

— Ну, — сказал он. — Народ своё получил. Теперь давай мне моё. Только по-человечески, без молний.

— По-человечески так. — Я отставил кружку. — Дела наши стоят крепко, атаман, крепче некуда. В Устье у нас лавка. Торгуем мылом, скоро серники пойдут — это огонь без огнива, покажу после, — зелья лечебные пойдут, с Греком на пару варим. Лавка кормит и будет кормить, казна с неё живая. Заказы розданы по всем рядам: кузнечный ряд дуги куёт на самострелы, плотницкий ложа режет, кожевник сбрую шьёт на всё войско — такую, какой ни у кого нет. К межени войско будет одето и вооружено, как я хочу. Река под нами вся, от волоков до Яра. На Твердце волок свой ставим — как достроим, купец к нам сам пойдёт, и серебро пойдёт, и в Хлынов его доля капать будет. А дорожку торить начнём прямо сейчас: мыло ваше повезём, за ним черёд остальному. Хлынов, атаман, больше не прячется. Хлынов торгует.

Микула с Дубиной переглянулись. Бурилом кивал по-хозяйски, и было видно, что каждое слово он укладывает в своей голове на своё место.

— Складно, — сказал он. — Жду, когда скажешь «только вот».

— Скажу. Только сперва доскажу тебе, атаман, то, чего ты ещё не слыхал. Куда мы дальше идём и зачем. — Я оглядел совет. — Войско наше считал кто-нибудь? Если всех свести под три сотни выходит. Три сотни в железе, при пушках, при самострелах.

Бурилом поставил кружку.

— Сколько?

— Три сотни, атаман.

— Погоди. — Он поднял ладонь. — Погоди, Кормчий. Глебова гридь — это ж сотня с гаком. Они тебе с чего служат? Ты ихнего князя на площади казнил.

— Народ казнил, не я. А служат они мне под ротой, и роту эту они дали сами, по доброй воле, когда услышали, куда я иду. — Я помолчал. — Мы на юг идём, атаман. Вот этого ты ещё не знаешь. На Холопий городок, что на стрелке стоит, где Молгва в Волгву впадает.

— Это что за городок такой?

— А это, атаман, торг у них так называется. Большой, богатый торг на низовьях. И торгуют там нашими людьми. Свозят со всех верховий — кого князья за недоимку продали, кого тати по деревням взяли, кого в полон увели.

Стало слышно, как за стеной, далеко, стучат топоры.

— Людьми, — повторил Микула. Он глядел на свои руки и сжимал кулаки. — Нашими.

— Я когда это Глебовой гриди рассказал, — продолжал я, — они сами роту дали. Мы идём это кончать. Разгоним торг, и кто там живой из наших найдётся — домой вернём.

Бурилом сидел неподвижно. Потом провёл лапой по бороде.

— Та-ак, — сказал он. — Вон оно, стало быть, что… То-то я гляжу — сбруя ему особая, самострелов полтораста… Это ты войну собрался вести.

— Да. И под неё Щукарь в Устье уже корабль строит. Две лодьи в одну вяжет, бок о бок, с настилом поверху. Палуба будет широкая, не шелохнётся, пушкам раздолье. Плавучая крепость будет, почище «Разящего».

— Ещё корабль… — Дубина присвистнул. — Под пушки. А пушек-то хватит ли? Их же у нас три. И две на Разящем.

— Четыре, — сказал Микула.

Все обернулись к нему. Микула пожал плечами, но бороду огладил не без важности.

— Четвёртую доковали. Третьего дня обручи посадили, нынче сердечник выжигаем. К завтрему ствол чистый будет, Хвощу на пробу. — Он покосился на меня. — А вот на пятую, Кормчий, железа впритык. Может, хватит, может, нет. Ты как в Устье пойдёшь — вези, сколько увезёшь. Покуда дуги отпускаем да самострелы собираем, оно терпит. А дальше — вези.

— Привезу. Железо теперь наше, устьинское, сколько надо — столько и будет… Вот такой у нас юг, атаман. А теперь — «только вот». — Я поглядел на Бурилома прямо. — Только вот между нами и югом сидит Глотка. И она — главная наша беда, потому что ближе всех. Пройти вниз мимо неё нельзя. Оставить за спиной — тем более нельзя. И торговать спокойно она не даст, хоть бы мы и не ходили никуда. Они уже мыт подняли на четверть, посреди года, лютуют, купцов за перестрел от стен держат. Глотку надо брать. А с Глоткой вот что. — Я помолчал. — Нас там ждут.

— С чего взял?

— Радко накопал, купец мой. Мыт подняли — раз. Досмотр от городен отогнали на плёс, чужого близко не подпускают — два. Берег, где все от веку приставали, вешками закрыли, караульная лодка гоняет — три. С верхов возы идут, лес и камень, караулы сменили на чужих и злых, которые серебра не берут, — четыре. А пятое — по протокам лодки шастают. Оборону строят. Про гром наш они наслышаны — вот и строятся против грома, не видав его ни разу. Знают, что придём. Ждут.

— Та-ак, — тяжело сказал Бурилом.

— Это не всё. Мимо Яра двое прошли. Купцами сказались, товар показали, а сами гребут вразнобой и посудину держат криво — Третьяк углядел. Прошли вверх, повыспрашивали по дороге, через день скатились обратно. А