Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

— Телячий, — сказал он тихо. — Выделка добрая… Кормчий, ты знаешь, сколько это стоит?

— Знаю. Я платил.

— Я не про серебро. — Никодим сложил лист обратно, разгладил ладонью. — Книга Хлынова у меня нынче на бересте писана да на дощечках. Береста — она что: намокла, потёрлась — и нет её. А это… — он прижал стопу ладонью, — это на сто лет. Ты мне нынче сто лет привёз, вот что ты привёз. — И прибавил, сощурясь: — Опасный ты человек, я тебе это уже говорил.

— Говорил.

— И ещё скажу, чую.

Бабью долю я до баб сам не понёс — не моя наука. Ткань, ленты и платки принял Дарьин двор. Дарья развернула на столе отрез, поглядела на свет, пощупала кромку и постановила:

— Делить буду сама. По дворам, по ртам и по совести. — Она свернула отрез и только тут поглядела на меня. — Ишь чего удумал. Ленты им. Довоевался, стало быть, до лент. — Это она так хвалила.

Зое я отдал её свёрток во дворе. Просто вложил в руки. Она развернула на ходу. В свёртке лежало бронзовое зеркальце, с ладонь размером, устьинской работы. Я услышал, как за спиной у меня стало тихо и обернулся. Зоя стояла посреди двора и глядела на меня, и держала его обеими руками.

— Это ж… — она поискала слово, — это ж просто так? Не для дела?

— Просто так.

Она вспыхнула, спрятала зеркальце под передник, тут же достала обратно, глянула в него одним глазом — и засмеялась. Ну а я пошёл наверх, к землянке Атамана, унося этот смех с собой.

У атаманской избы на завалинке уже сидел Корч. Рядом с ним сидел Бурилом. Оба молчали с таким видом, будто до меня успели переговорить обо всём на свете и остались друг другом довольны.

— Выспался? — спросил Бурилом. — Ну, здравствуй при свете-то. Ночью не разглядел толком. — Он оглядел меня, как Корч на отмели, с головы до ног. — Рожа у тебя довольная, как у котяры… Ладно. Зови своих. Микулу с Дубиной я уже послал звать. Сядем — поговорим, что ты нам за узлы навязал и как их вязать дальше.

— Зову, атаман.

Совет собирался у землянки, а я задержался и ещё раз поглядел сверху на Хлынов — на дранку крыш, на дымы, на мостки, где у «Нави» уже суетилась Карасикова артель, таская к сходням свои короба с мылом. Эти в Устье собрались сегодня, сейчас, и попробуй им объясни.

Город жил, работал и стучал топорами.

* * *

— Ну, — сказал Бурилом, усаживаясь на лавку. — Все в сборе. Давай, Кормчий, с самого…

За стеной зашуршало, следом по кровле простучали быстрые ноги и крыша над нами едва слышно скрипнула и просела.

Бурилом поднял глаза к потолку. С потолка, сквозь дёрн, сыпнулась тонкая струйка земли — прямо ему в квас.

— Это что? — спросил он грозно.

Крыша замерла. Замерла она так старательно, что стало слышно, как кто-то сопит.

— Сорока, — сказал Корч, не поворачивая головы. — Уши оторву.

За оконцем ойкнуло и перестало сопеть. Бурилом грузно поднялся, в два шага дошёл до двери и распахнул её.

Снаружи стояло пол-Хлынова.

Детвора лежала на крыше как снопы на возу, и глядела на атамана сверху честными глазами. За поленницей толпился ряд девок в платках. Поодаль стояли бабы, будто шли мимо и случайно остановились все разом. У школьного навеса сбилась Никодимова мелюзга вместе с самим Никодимом. От мостков, бросив короба, подтягивалась Карасикова артель.

— Это что за осада? — вопросил Бурилом. — Совет у меня тут или ярмарка?

— Дядь Бурилом, — заныли с крыши, — ну чего сразу осада… Мы ж тихонечко…

— Тихонечко они! Крышу мне продавили, в квас землю насыпали! Брысь!

Никто не дёрнулся. Наоборот, из бабьих рядов выступила Улита.

— А чего это сразу брысь, атаман? — сказала она степенно. — Люди ждали да молились. А теперь, стало быть, вы впятером в землянке шепотком перескажете, а нам объедки? Ночью крику было много, а толку мало. Пусть при народе рассказывают.

— Верно! — загудели сзади. — При всех давай! Про князей! Ночью про попа орали чего-то — про попа хотим!

— Про молнию! — пискнули с крыши.

Бурилом набрал воздуху на хороший рык, подержал его в груди, оглядел осаду от крыши до мостков — и выпустил впустую.

— А, — сказал он и махнул лапой. — Делайте что хотите. Совет после…

Что тут началось, я и описывать не возьмусь. Детвора посыпалась с крыши горохом, от мостков уже катили бочку, волокли брёвна под сидение, бабы рассаживались чинно, как в церкви. Посреди всего этого Гнус взбирался на бочку с видом человека, который ждал этого часа всю жизнь.

Я тоже шагнул было к бочке. Меня поймали за рукав.

— Голова. — Гнус поглядел на меня сверху с искренней жалостью. — Ты вот чего. Иди вон в тенёчек, посиди. Ты ведь как расскажешь? «Подошли. Стрельнули. Взяли». Тьфу. У людей праздник, а ты им опись зачтёшь.

— Он правду скажет, — поддержал Бес, устраиваясь на бревне у бочки. — А правда у него короткая. На правду народ не собирается.

— А вы, стало быть, врать будете?

— Мы будем сказывать, — с достоинством ответил Гнус. — Это другое.

И меня отправили в тенёк, к Корчу. Старик сидел на чурбаке, сложив руки на посохе, и по его лицу было не понять, осуждает он всё это или устраивается поудобнее. Карасик, Сорока и остальные хлопнулись на землю в самый первый ряд.

— Ну! — Гнус оглядел толпу с бочки, выждал, покуда стихнет, и начал нараспев, по-сказочному: — Стало быть, пошли мы вверх по весенней воде. Сто восемь душ, три лодьи да гром в рогожах. А навстречу нам — застава Глебова, первая. И выплывает из-за мыса струг, а на носу стоит десятник Осмол. Пузо — во. Панцирь чешуйчатый, рожа наглая, что твой налим. И орёт нам Осмол через воду: а ну, голодранцы, готовь мыто, да поживее, покуда я добрый!

— А вы? — не выдержали с передних брёвен.

— А