Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

Корч поднялся в своём углу.

— По моим протокам чужие шарились. Дважды. Первые двое рыбачили, вроде как. Только сеть у них сухая проездила, ни разу не мокнули, и рыбного места не искали ни одного. Ходили по рукавам и глядели. Берега глядели, воду глядели, на Горбатом песке на берег лазали, ходили туда-сюда. Чего искали — не ведаю. Но искали. — Он помолчал. — Вторые пришли ночью, вчетвером, без огня. Эти уже не рядились. Мои их вели от входа до самой Прорвы. Они на кручу нашу лазали и до света сидели, глядели, как вода ходит. После снялись и ушли вниз. Всё.

Он сел. В землянке стало тихо, только Дубина скрёб бороду.

— Ищут, — сказал Микула негромко. — Чего ищут-то?

— Нас, — сказал я. — Думаю — нас. Наверняка они и сами не знают, чего ищут: слыхали, что гром живёт где-то в верховьях, за Прорвой, вот и щупают. Где гнездо, какие к нему подходы, можно ли подобраться. А может, и не гнездо им нужно. Может подходы проверяют — откуда мы к ним сунуться можем. Одно другого не слаще.

— К нам?.. — Дубина перестал скрести бороду. — Через Прорву⁈

— Через Прорву не пройдут, — сказал я. — Но они уже дважды сидели на круче и глядели, как ходит вода. Терпеливые. Третий раз придут — досидятся до чего-нибудь… Потому, атаман, вот что надо сделать, не откладывая. Дозоры удвоить. И не просто дозоры — секреты ставить, тайные, по рукавам и у прохода, вместе с Корчевыми людьми. Его глаза лес держат, наши пусть воду держат. Чужие придут — чтоб их вели от первого поворота. И больше не провожали глазами, а брали. Мне нужен живой язык: кто послал, что велено глядеть, когда назад ждут.

— Поставим, — сказал Бурилом. — Людей дам. Корч, твои как?

— Мои согласные, — сказал Корч. — Мы и сами уже так порешили, я только слова ждал. Возьмём.

— И второе дело, старейшина. — Я повернулся к углу. — К тебе.

Корч поднял на меня глаза и ждал.

— Они нашу дорогу щупают — а я хочу ихнюю. Нужны мне твои ходоки, чтобы разведать дорогу прямо на Глотку. Тропы найти, где пройдёт ватага, а где и коза не пролезет. Где их дозоры сидят, куда глядят, а куда не глядят. Броды, воду, высоты. В драку не лезть, следа не оставлять, близко не подходить. Поглядели, посчитали, вернулись.

— Далеко, — сказал Корч.

— Далеко, — согласился я.

— Мои ходят далеко. — Он пожевал губами. — Только уговор уговору рознь, Кормчий. Одно дело — чужаков на своей земле ловить, тут мой интерес и моя земля. А тут ты моих людей на ратную дорогу шлёшь. Дорога ратная — и плата ратная.

— Назови.

— Лемеха назову. — Корч сказал это сразу, без раздумья, и стало ясно, что обдумано всё было ещё на круче. — Четыре лемеха доброго железа к пахоте. Соли, инструмента, рожь для посева. И доля, как Кряжеву десятку шла, — по-ратному, с добычи, когда добыча будет.

— Микула. Четыре лемеха сделаешь?

— Скую, — хмыкнул Микула. — Железо найдется для такого.

— Стало быть, уговор. — Я протянул Корчу руку, и старик пожал её сухой жёсткой ладонью. — Соль заберёшь с «Нави», покуда не ушла. Когда ходоков соберёшь?

— Соберу, — сказал Корч, и по голосу было понятно, что это весь ответ, который я получу, и что выйдут они раньше, чем я думаю.

Бурилом поднялся, заслонив собой свет из двери, и подвёл черту.

— Стало быть, так, ватага. Секреты ставим нынче же, с лесными вместе. Ходоки уходят. — Он поглядел на меня, и в прищуре его сидела усмешка. — А про Глотку думай ты, Кормчий. Ты у нас по этой части. Только когда надумаешь — наперёд мне скажи, а не как всегда, когда уже горит.

— Скажу, атаман.

— Вот и поглядим. — Он толкнул дверь, и в землянку ворвалось солнце вместе со стуком топоров. — Всё, расходись. Работы стоят.

Расходились весело, щурясь на свету. Корч вышел со мной рядом, остановился на пороге и поглядел вниз, на мостки, где Карасикова артель стерегла свои короба с мылом.

— Шустрый у вас народ растёт, — сказал он. — Ну, Кормчий, прощаться пойдём. Мне до дому, а ходокам моим собираться.

Пятый ряж утопили к полудню.

Гриня стоял на круче и глядел, как его топят. Внизу, под обрывом, мужики подвели на плотах бревенчатый сруб, набитый камнем доверху, выбили клинья, и река приняла сруб с тяжким вздохом. Над водой осталась одна макушка. С кручи было хорошо видно, как он лёг — точно в ряд к четырём прежним, что утопили чуть ранее.

Со стороны поглядеть — дурная работа: люди своими руками портят собственную реку. Гриня и сам бы так подумал раньше, а теперь он глядел сверху на эти топленые срубы и видел не подводную преграду, а дорогу.

Глотка и без того была местом тесным. Два крутояра сходились здесь друг против друга, река сжималась между ними вполовину, и оттого всякая лодья шла тут медленно и смирно, под цепью, и с досмотром, — на том мыт испокон и стоял. Но для доброго мыта теснина годилась, а для войны была широка, потому что посреди русла оставался простор, где ходкая лодья могла разогнаться и проскочить стрелой, и достать её с берега успели бы разве что бранным словом. Вот этот простор Гриня и убирал — ряж за ряжем.

Теперь посреди реки, под водой, сидели зубы. С воды их не видать, только рябь играет над макушками, а напорешься — распорет днище, как нож рыбье брюхо. И лежали зубы не абы как. Они оставляли один-единственный проход, шириной в два корпуса, и проход этот сделали коленами: от левой кручи к правой, потом обратно к левой, потом снова к правой. Как пьяный прётся через двор, так и вражья лодья пойдёт через Глотку. А иначе — никак.

И вся соль была именно в этих коленах.

На повороте любое судно теряет ход. Гребцы табанят, корма юзит, парус полощет, и на десяток вздохов лодья становится медленной и неуклюжей, как стельная корова. Вот в эти-то места, в повороты,