Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Рано, — повторил я уже ему, наклоняясь из стороны в сторону, разминая многострадальную поясницу. — Ему ещё жить да жить. Но нервно и очень тревожно. И начнёт он уже тогда, когда действие обезбола спадёт, через… шесть?

— Да, Иван Николаевич, шесть часов, — звонко, весело даже откликнулась Катя, убиравшая шприц в пенальчик.

— Вот, через шесть часов очнётся он, начнёт так же дёргаться, проверяя руки-ноги, на месте ли? Увидит, что перед ним — стена, над ним — кусок потолка, и шевелиться он не может. Задумается крепко. А потом придут специально обученные люди и начнут долгую беседу по душам, — пояснил я.

— А если перед носом — сырые старые кирпичи, а над головой — низкий потолок с паутиной? — с интересом уточнил Дед.

— Не перебор ли? — усомнился я. — Нет, подштопать его Серафима успеет, можем хоть в подвал отнести, хоть на чердак, это как скажете.

— Прав ты, пожалуй, — пожевав губами, согласился старый чекист. — Перебор. Может, ещё какие мысли есть?

— Масса… — я перестал раскачиваться. И посмотрел на холмики под плащ-палатками. — Катетер мочевыводящий ему поставить надо. И векорасширители. Чтоб, тварь такая, даже моргать не мог.

— Лихо, — негромко проговорил Березин.

— Война, — согласился я, не находя сил отвести взгляда от восьми тел, ещё вечером бывших живыми советскими людьми. У каждого из которых наверняка были родители, дети, братья, сёстры, друзья. Каждый из которых ещё недавно ходил, разговаривал, дышал. — Только если ему кого-то опознавать надо будет — лучше с этого и начать.

— Почему? — опять с чисто научным интересом озаботился старый чекист.

— Потому что сам моргать он не сможет, глаза увлажняться не будут. Зудеть начнут, сперва немного, потом… Потом много. Слёзной плёнки нет, капать ему капельки для увлажнения роговицы, наверное, тоже не с руки никому. Поэтому через несколько минут — сухость, жжение, рези, размытость зрения.

— А потом? — тем же тоном спросил Дед.

— Потом отёк роговицы. Светобоязнь. Конъюнктивит, — пожал я плечами.

— И?..

— И через несколько дней эрозии роговицы, это язвы такие. Кератит, это помутнение. Разрыв роговицы и потеря глаз, — лаконично закончил я. И Шиханова снова ахнула.

— Несколько дней ещё заслужить надо, — нехорошим тоном сказал Березин. И я понял, что Шульцу придётся выторговывать себе каждый даже не час, а каждую минуту, по очень суровому курсу. Но жалко мне его не было ничуть.

— А ты куда? — спросил Андрей Ильич, глядя за тем, как я собирал вещи обратно в санитарную сумку.

— Как куда? Рабочий день же. Хоть он и ночь. Только начался, а уже не нравится. Но ему всё равно, — снова пожал я плечами.

— Кому? — уточнил Дед.

— Дню. Моё отношение к работе её не волнует. Значит, и меня волновать не должно.

— Резонно. Может, хоть часок подремать успеешь?

— Может, и успею. Только сперва надо Мухина глянуть.

— Тяжёлое ранение? — нахмурился он.

— Не особо, наверное. Должен поправиться. Поставлю на ноги, — уверенно сказал я. — Тем более он же вам второй самолёт уже должен.

— За «Гефеста» Родина простит ему самолёт, — не принял шутки Дед. — Как простила предыдущий за командарма и члена военсовета.

Глаза у Вовы и Ольги снова округлились. Я только отмахнулся, дескать, это дело прошлое, мало ли чего у нас тут в «четырёхсотом» не бывало. И кого.

— Щедра Родина, — кивнул я, поджав губы.

— А ты как думал? — согласился Березин. — Щедра и широка.

Я замолчал, уловив прозрачный намёк. Про то, что восток бывает дальнее, а север — крайнее, особенно если неосмотрительно бесить чекистов, прекрасно помнили и через восемьдесят лет. Другое, правда, забывали. Многое

— Служу Советскому Союзу, — опять не совсем к месту вырвалось у меня.

— Служи. Служи, Ваня, — вполне мирно, кажется, отозвался он. — Как ты говоришь? «Векорасширители»? Ох, и выдумщик ты, ох, и затейник…

— А чего там бахнуло? — ещё более не к месту спросил я.

— А вот сейчас и узнаем, наверное, — вздохнул Дед. А я услышал рёв автомобильного двигателя.

Лучи фар, качаясь и дёргаясь, показали, что машина свернула с Товарной на Петропавловскую. И совсем скоро из подлетевшей и остановившейся с заносом Эмки выскочил едва ли не прежде, чем она встала, Васин.

— Товарищ… — начал было он на бегу. Широко, не по-чекистски, распахнув глаза.

— Кратко! — рявкнул тот.

— Институт… микробиологии, — в два приёма выдохнул старший лейтенант.

И мне сразу стало гораздо холоднее. Потому что ветер дул с той стороны, откуда прозвучал взрыв. И из-за того, что второе слово в названии института было «эпидемиологии».

— Всем бегом в госпиталь! — мой голос аж зазвенел в холодной темноте. — Тела оставить! Бего-о-ом!!! Дышать через ткань, у кого есть повязки — надеть!

В коридоре «четырёхсотого» нас, влетавших, встречал изумлённый Джураев, уверенно стоявший на двух ногах, и то, что одна из них «не родная», понять было трудно, почти невозможно.

— Документы! — строго заступил он путь Вове, тянувшему за собой Ольгу, уткнувшуюся носом в рукав.

— Эти со мной, сержант! Сейчас вообще не до режима, извини, — успел я обернуться, и очень вовремя. Потому что Джураев имел все шансы прямо сейчас получить непосредственно в овал лица от Войлошникова — такое было выражение у казака, говорящее. Без единого звука, понятно, но слов цензурных там точно не было. Он, как та девочка с шуточной картинки моего времени, умел матом смотреть.

— Есть, товарищ военврач второго ранга, — отшагнул он. Наверное, почуяв то же самое.

— Серёга! — Мальцев как раз выскочил из дверей со злым лицом, со второго этажа, наверное. Или и в самом деле из подвала. — Закрыть периметр немедленно! Всем средства защиты дыхания, персоналу и твоим в первую очередь, потом раненым. И всем клеить окна!

— Так заклеены же, — бросил он, косясь на молчавшего пока Березина.

— Значит, по второму разу! — рявкнул я, понимая, что ору на него зря, но уже не имея сил остановиться. — Я даже думать не хочу, чего там садануло, в том институте!

Вместо «садануло» слово было другое, но поняли все его быстрее.

— Ну-ну-ну, ты чего так разошёлся-то, Ваня? — неожиданно мягко спросил Дед, подходя ближе и заглядывая мне в глаза.

— Если не поздно — спасём хоть кого-то. Если оставим двери настежь — все поляжем. Что там было, чума, ящур? — резко ответил я.

— Тише, Николин! — а вот теперь мягкость ушла, как и не было её.

— Виноват! — вытянулся я.

— Пока нет, но шансы имеешь! Прекратить панику и суету!

Панику? Суету⁇ Если на город оттуда надует стафилококковый энтеротоксин В — мы все тут облюёмся через несколько часов и к вечеру помрём. Если ботулотоксин —