Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

со знакомыми, которые уже знали, что к нему приехал долгожданный сын, я всем улыбался и низко кланялся, врастая в шкуру разведчика под прикрытием, всё больше и больше. Только бытовуха, только смирение и уважение к старшим, делали меня тем, кем я притворялся, поскольку один неверный жест, один взгляд, каким я привык смотреть на людей сверху вниз и тут же начнутся вопросы, что это за сын купца такой, с такими манерами. Мой путь от Анконы до горы Афон, где я вечно влипал в какие-то приключения, был тому наглядным примером, так что здесь, под самым боком у врага, я не мог позволить себе даже намёка на то, кем являюсь. Так что поклоны, широкая улыбка и удивлённый простодушный взгляд на всё вокруг, теперь становилось моей постоянной маской.

Мы дошли до караван-сарая, где я вчера покупал продукты, и Абу Яхья с гордостью сказал, что наконец приехал сын, который будет заботиться об отце, в том числе и кормя его. Эта новость владельца не сильно обрадовала, всё же то, что купец ел у них, приносило копеечку, но он понимал, что это экономия, так что лишь сказал, что будет рад, если всё же господин Абу Яхья будет заглядывать к ним с гостями. На что купец заверил его, что конечно, домашняя еда вкусна и полезна, но гостей лучше угощать тем, что готовят у них. Хозяин довольно улыбнулся, и заплатив за завтрак, мы отправились к портному, оказавшемуся евреем, что в общем-то не сильно меня удивило.

Низко кланяясь перед уважаемым купцом, он заговорил на той же ломанной арабско-генуэзской речи, на которой сам Абу Яхья общался со своим наёмным рабочим греком.

— Господин Абу Яхья, проходите, проходите, — он показывал двумя руками, что нам лучше зайти в его лавку, — вчера слухи о том, что к вам наконец приехал сын, облетели весь наш квартал, а то, что он едва не попал в рабство, просто ужас.

— Слава Аллаху, всё разрешилось, — с улыбкой тот показал на меня, — у тебя есть что-то не новое, но хорошее и добротное? Нужно два платья, одно для выхода в Город, второе для повседневной носки.

— Конечно есть, господин Абу Яхья, всё подберём, не волнуйтесь, — тут же стал кланяться иудей, зовя своих помощников, собственных детей, — я покупаю поношенное, чиню, штопаю и перепродаю, поскольку зачем пропадать хорошей одежде.

— Полностью с вами согласен, — покивал купец.

Вокруг меня засуетились, и вскоре перемерив чистые, но очень поношенные вещи, действительно со следами починки, мне подобрали, как и просил Абу Яхья, два комплекта одежды, чтобы я выглядел нормально для Галаты, как действительно сын уважаемого купца, пусть и не его наследника.

Затем мы прошли по рынку, он показал мне и представил людям, у которых лучше всего покупать провизию, для готовки и после этого мы вернулись в лавку, где я переоделся, а старую одежду заботливо постирал и повесил сушиться.

Абу Яхья сказал, что уходит по делам, и оставил мне монеты, как обещал. Вот только я вместо того, чтобы отправиться за продуктами, решил выкопать погреб, где можно было хранить их, поскольку только так можно было её подольше сохранить. Но для начала, я отправился к своему единственному другу, кто был рад меня видеть по-настоящему.

Завидев меня, да ещё и с кусочком сахара в руках, ослик едва не выломал загородку, где его держали, и когда с улыбкой люди, кто за ним ухаживал выпустили его, он с рёвом помчался ко мне, сразу сметая лакомство с руки.

— Мой хороший, — я гладил длинные уши, видя, как осёл и правда рад меня видеть, после долгой разлуки.

— Инико, — вышел хозяин дома, — сразу видно, что приехал человек, который за ним ухаживал, животное не обманешь.

— Да господин, — я поклонился арабу, — спасибо вам, что присмотрели за Панургом, отец сказал, что заплатит вам за всю неделю, в благодарность за вашу доброту.

— Пошли Аллах больше внуков, такому доброму человеку, как господин Абу Яхья Ибрахим, — довольно улыбнулся тот.

— Спасибо, господин, — я поклонился ему и забирая ослика, повёл его домой, поскольку он нужен будет мне для работ, таскать землю от того места, которое я выбрал в качестве будущего погреба. Лопату и кирку пришлось арендовать у соседей, за весьма символическую плату, на неделю, поскольку, прикинув объем работ я понял, что дело будет весьма долгим. Можно было, конечно, вырыть просто яму-ледник, но это было не в моём характере, если уж делать что-то, то основательно и по нормальному, а потому я даже порадовался, что наш дом был крайним, и вгрызся в склон холма, только и успевая, что отвозить землю в корзинах на ослике, укрепляя берег, чтобы весеннему половодью было труднее подмыть наш дом, если уровень воды в Золотом Роге поднимется.

Когда время перевалило за обед, я прекратил работу, сложил инструменты в дом, и верхом на Панурге отправился на рынок, закупить продукты, а также сена для него самого. Брал я мало, горстями, на одну готовку, поскольку хранить всё было пока не где, а вернувшись, принялся готовить почти то, что готовил и братьям на Афоне, только учитывая, что сейчас был Великий Пост, так что для отца-мусульманина я купил солёной рыбы и сыра, а нам с греком готовил только постное на оливковом масле.

Так что когда Абу Яхья вернулся из города, его приятно удивил вид накрытого стола, и я сразу подал еду, пригласив за стол и Ставроса Ятроса, который с благодарностью присоединился к нам.

На низком столе, вокруг которого мы сели на арабский манер, стояло несколько тарелок, в первой большой глиняной миске, ещё парящая чечевичная каша. Густая, тёплого рыжевато цвета, наверху которой растеклось озерцо рыжего от тмина оливкового масла с обжаренным до сладости золотистого лука с тёмными крапинками специй.

Во второй миске, поглубже, был булгур. Рассыпчатый, крупинка к крупинке, блестящий оливковым маслом и тоже с попадавшимся жареным луком.

Между мисками я положил нарезанные лепёшки, чтобы ими было удобнее черпать кашу, особенно когда можно было собирать со дна хлебом остатки.

Ближе к Абу Яхья я поставил отдельное блюдо, содержимое которого было сразу понятно, что не для постящихся, а именно чтобы порадовать отца чем-то вкусным на фоне двух постных блюд. На нём были разложены тонкие, почти просвечивающие ломтики солёной рыбы и такие же тонкие пластины белого рассольного сыра, чуть влажные и крошащиеся