Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино
За это и сняли балл. Дважды проверил вычисления, а такую вещь пропустил!
Химию нам предстояло писать в той же аудитории, что и физику. Регламент объявила Татьяна Михайловна Лоскутова, ответственный секретарь, которая принимала у нас документы при заселении: пять задач по семь баллов, три часа. Проверенные работы и общий зачет после трех туров она обещала вывесить к трем часам дня здесь же, в учебном корпусе, до начала информатики.
С трудом дождавшись сигнала, я открыл свой конверт и углубился в чтение. Первые четыре задачи решил без проблем, одну за другой, и даже проверил, как накануне физику, через размерности и предельные случаи.
Пятая оказалась университетской: раствор аммиака с хлоридом серебра подкисляют азотной кислотой, требовалось определить, при каком количестве кислоты хлорид серебра снова выпадет в осадок, а для двух заданных порций кислоты рассчитать кислотность раствора и количество осадка, а также определить, в каком виде осталось растворенное серебро.
Как такие задачи решают студенты, через балансы и приближения, я не знал — не было у меня такого опыта, ни разу не доводилось сталкиваться. Но у меня имелись профессорские знания по химии, купленные у системы, так что я решил записать энергию Гиббса раствора вместе с осадком и искать ее наименьшее значение при заданном количестве вещества. Даже не пытаясь разобраться в студенческих алгоритмах, я с энтузиазмом взялся за дело. В конце концов мне надо было решить задачу, а уж каким способом — это мое дело. Главное, чтобы правильно.
Расписав равновесия и выделив отдельной строкой ограничение, что растворенного серебра не может быть больше, чем соли положили в колбу, я нашел оба режима: при малой порции кислоты осадка нет, при большой он есть, вот его количество я и рассчитал. Проверив оба ответа, я сдал работу за двадцать минут до срока, уверенный, что уж на этот-то раз получу заветные тридцать пять баллов.
Автобус на обед уходил после одиннадцати, и оставшееся время я потратил на библиотеку учебного корпуса. С тех пор как я впервые задумался о написании кода для тетриса, игра так и не давала мне покоя. И теперь прямо-таки просилась в четвертый тур, но прежде я хотел узнать две вещи: есть ли здесь такая игра и чем здесь занят человек, который придумал ее в моем мире.
Дежурная библиотекарша выдвинула для меня ящик авторского каталога на «П» и показала полку с подшивками журналов по вычислительной технике. Пажитнов в каталоге был один: Алексей Леонидович, две статьи о распознавании речи, последняя в прошлогоднем сборнике, и в списке авторов сборника тот же Алексей Леонидович Пажитнов значился математиком. Об играх ни слова.
В журналах я просмотрел разделы, где описывали программы и игры, выискивая не название, а саму механику: поле, фигуры из четырех клеток, падение, исчезающие строки. Ничего похожего в том, что я успел пролистать, не нашлось, и для учебной программы мне этого хватало: писать ее я собирался сам, по памяти.
Приняв решение, я оставил библиотеку в покое и отправился вместе со всеми на обед в гостиницу. Это был лучший способ скоротать время, потому что результатов по химии предстояло ждать никак не меньше четырех часов: пока все проверят, пока распечатают сводные таблицы, в общем, к чему нервничать, если можно поесть.
Мишка, выспавшийся и довольный, уже был в ресторане и занял нам с Айдаром стол, кипя жаждой деятельности и энтузиазмом.
— Я пленку с экскурсии отдал печатать, — заявил он, едва мы опустили задницы на стулья, — вечером заберу. Так что завтра всем раздам — если ничего не получилось, хоть поржем.
Паша Баженов, услышав это за соседним столом, моментально встрепенулся.
— Это ту, где мы на Стрелке? — качнулся он на стуле в нашу сторону, да так, что чуть с него не навернулся. — Мне в двух экземплярах! Одну родителям отправлю.
— Напечатаю, — пообещал Миша. — Только сразу предупреждаю, у тебя там глаза дикие и ручка за ухом.
— Фигня, — отмахнулся Паша. — Пусть видят, что человек занят делом. А глаза у меня выпученные от усердия и тяги к знаниям.
Народ вокруг прыснул и уткнулся в тарелки. Как-то так, за разговорами, едой и дорогой заветные четыре часа пролетели как полминуты, и я сам не заметил, как снова оказался на Ваське, стоя в изнывающей толпе в ожидании результатов.
Ровно в три Татьяна Михайловна, как и обещала, вышла в холл учебного корпуса с папкой в руках и приколола к доске таблицу «Промежуточный зачет после трех туров».
Едва дождавшись, когда она отойдет, все разом рванули к доске.
Седова шла первой со ста двумя баллами, Нарек Аветисян вторым со ста одним. Третье и четвертое места делили Эльза Озолина и я — по девяносто девять. Айдар шел пятым с девяноста восемью.
За работу по химии мне поставили всего тридцать один балл. Да что за ерунда?
Еще минуту назад я был абсолютно уверен, что получу максимум, и теперь стоял растерянный и ошарашенный, как первоклассник перед уравнением с логарифмами. Как так-то? Я же все решил. У меня, между прочим, профессорские знания. Профессорские! Это что за задания такие, для которых этого уровня мало? И как тогда решили остальные?! У них что, уровень академиков, нобелевские лауреаты, подвиньтесь, студенты идут?!
Да не может этого быть, ну просто не… И тут мою бедовую голову прострелила простая, как мычание, мысль: дело в пятой задаче — проверяющий просто не понял моего решения. Иначе объяснить это невозможно. А раз так, получалось, что ошибся другой, а отстаю от Седовой на три балла — я. Нет, так дело не пойдет.
Во-первых, я имел полное право посмотреть на свою работу и своими глазами увидеть пометки проверяющего. А во-вторых, я мог подать на апелляцию. Решительно сжав кулаки, я мысленно взял быка за рога и почти почувствовал их шершавую поверхность. Да не дождутся! Я все решил правильно, и никто у меня эти баллы не отнимет.
Но в ту же секунду рвануть к аудитории, в которой заседала комиссия, мне не дала Эльза, которая как раз выбралась из толпы у доски и, увидев меня, схватила за рукав.
— Рома, у меня по химии полный балл! — Глаза ее сияли от восторга. — А я ее боялась больше всех туров. Думала, на химии и отстану.
— Поздравляю, Эльза. Выходит, бояться было нечего, —