Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

— Ересь, — тихо сказал он. — Господи, помилуй, ну что за ересь.

Я стоял рядом с ними и не понимал ровным счётом ничего.

— Отче, — сказал я, чтобы как-то развеять ту унылую тишину, что повисла в келье, — я написал лучше образца. Сейчас в нём есть жизнь, вы же сами просили меня видеть разницу между живым и мёртвым.

Старик повернул ко мне белесые глаза, только в них не было в этот раз привычной старческой отрешённости.

— Просил, — подтвердил он, — только ты видишь не теми глазами, отрок.

Он отпустил руку Геннадия и протянул дрожащие пальцы к доске, коснулся её, провёл по ровной краске.

— Ты дал ему солнце, — наконец сказал он, — откуда на святом солнце? Солнце светит на тебя и на меня, на дерево. Свет на иконе, идет изнутри. Святой сам есть свет, потому и нет на нём тени, потому он и не отбрасывает её, как отбрасываешь её я или ты.

Я набычился, мне не нравилось, как хаяли неплохую работу. Не лучшую, тут я не спорю, но точно неплохую.

— Ты опустил ему глаза, — продолжил старец, — к свитку, а он не на свиток должен смотреть, отрок! Он смотрит на того, кто перед ним стоит, и молится! Икона глядит на тебя, а не ты на неё, ты развернул её и сделал из окна — зеркало.

Он убрал руку с доски и вытер её о схиму, будто испачкался в чём-то грязном.

— Ты сделал святого живым, так что ты не образ написал, ты написал меня в его одежде, — старик помолчал, но закончил не так, как я ожидал, — это картина, но никак не икона. Как к картине, у меня нет к этому претензий.

Я открыл рот, от его последних слов, как, впрочем, это сделал и брат Геннадий, видимо думавший, что после всего того, что отец Каллист сказал про моё творчество, он своими последними словами добьет меня.

Каллист нашарил мою руку и сжал её своими сухими холодными пальцами.

— Теперь, — сказал он почти довольно, — я понимаю, чему тебя буду учить.

Доску он забрал с собой, причём сам, не доверив её ни Геннадию, ни мне, только велел завернуть мне её в холст.

Лаврой в те годы не правил один игумен, как в обителях помельче. Старое общежитие здесь давно отменили, и братия жила своим уставом, каждый сам по себе, а решали дела сообща, собором старцев. Первым среди них, тем, чьё слово перевешивало, был отец Феодул, и доску, как сказал отец Каллист, он понёс именно к нему. Меня с собой не позвали, оставив за дверью его дома.

* * *

Отец Феодул освободил принесённую отцом Каллистом доску от ткани и долго молчал, смотря на изображённого там старца.

— Это написал он? — наконец спросил он.

— За два часа, — ответил старый мастер.

Старец обошёл доску с одной стороны, потом с другой, наклонился к лику, к опущенным глазам, к теням, которых на иконе быть не должно было.

— Это конечно ересь в чистом виде, — задумчиво сказал он, — но это не рука ученика.

— Рука мастера, — согласился с отцом Феодулом и сам Каллист.

Оба помолчали, продолжая разглядывать доску.

— Я не понимаю, если он так хорошо умеет держать кисть, то что ему делать на нашей горе? Зачем такому человеку учиться писать иконы? Он не выручит с них больше денег, чем с вот этого.

Показал он пальцем на картину.

Отец Каллист внезапно улыбнулся, вызвав удивление второго старца.

— Ты что, понял? — удивился отец Феодул.

— Похоже да, и мы все, узнаем это, только позже, когда он сам это поймёт.

Отец Феодул посмотрел на мастера долгим взглядом, но переспрашивать не стал, потому что знал Каллиста слишком давно, чтобы тратить силы там, где тот решил молчать.

— Пусть он её сожжёт, сам, — показал он на картину, — не дай Боже, это увидят остальные братья, они не такие стойкие, как мы с тобой.

Отец Каллист улыбнулся,

— Хорошо, да будет так.

* * *

25 ноября 1464 A. D., Галата, Османская империя

Радомир хмуро смотрел на охрану, которую нанял по просьбе Лоренцо Медичи, вместе с немолодым учётчиком-греком и его кошками, которые теперь совместно охраняли склад за их домом. Прошло уже три месяца, как они здесь, занимаясь настолько повседневными делами, что у него начало закрадываться подозрение в том, что маркиз их всех обманул, заключив договор с королевой, а сам исчез в неизвестном направлении, не оставив за собой даже малейшего следа.

Первые месяцы Радомир думал, что на него быстро выйдут, он станет помогать искать Катарину, но нет, время шло, к нему никто не подходил, считая его человеком Лоренцо Медичи и не более того, и ничего ровным толком не происходило, чтобы он мог назвать поисками принцессы.

И самое печальное, что он не мог сам ничего сделать, чтобы не вызвать подозрение своими расспросами, не спросить Лоренцо, поскольку тот ничего не знал о плане собственного друга, ни даже вернуться обратно в Рагузу, поскольку это было бы предательством королевы, что он, как дворянин, не мог себе позволить.

Всё что ему осталось, ждать и злиться на маркиза, который пропал, словно в воду канул. Правда последнее время купцы в Галате стали волноваться, говоря о том, что на море несмотря на приближающуюся зиму появились странные быстрые корабли, которые нападали только на османские суда. Одни называли их пиратами, другие говорили, что на борту видели людей, одетых в одинаковую невиданную никем ранее одежду. Никто толком ничего не знал, но тем не менее это был повод задуматься над тем, что будет в следующем мореходном сезоне, если это продолжится. В том, что османы отреагируют на их появление, ни у кого, не было и тени сомнений.

— Господин Радомир, — его раздумья нарушил подошедший Лоренцо Медичи, всегда уважительно к нему относившийся, здесь у боснийского дворянина не было к нему претензий.

— Да, синьор Лоренцо, — отошёл он от ворот и подошёл ближе к флорентийцу.

— Усильте пожалуйста охрану ночью, — попросил тот, — сахар сейчас загрузят на корабли, а вместо него я заключил контракты на хранения грузов у десяти