Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

Причём всё это делалось человеком, который утром отправлялся на рыбалку вместе с отцом Христофором, затем кормил кошек и помогал по хозяйству в монастыре Дохиар, и только после этого приходил в Ксенофонт, где писал до вечера и только когда садилось солнце и исчезал солнечный свет, он заканчивал работу и отправлялся в дальний оливковый сад, чтобы там пока не стало совсем темно, навести порядок.

То есть буквально, человек по памяти записывал древние писания без ошибок, словно для него это была будничная процедура, а потом спокойно шёл и занимался своими делами. И если для монахов, для которых само обладание таким древним кодексом, который читали первые христиане, было настоящим событием и сокровищем, то ученик Виссариона Никейского делал это буднично, не придавая большого значения, единственно, что он просил, побыстрее начать учить его инокописи, и возможно это давно бы сделали, но когда он написал треть кодекса и монахи нашли несостыковки, да именно несостыковки текстов, а не ошибки самого переписчика, вся Святая гора потребовала прислать своих людей в Ксенофонт, для проверки написанного. Сначала переписчики искали ошибки ученика Виссариона, но чем дальше продвигалась его работа, тем чаще находили ошибки в собственных рукописях монастырей и это было настоящим шоком для всех.

— И? — отцу Филофею не нужно было больше ничего говорить, поскольку все и так знали, главную тему, которая интересовала теперь всех.

— Нашли несоответствие текстов, хранимых у нас в Ивероне, — едва не плача ответил ему переписчик из этого монастыря, — и Ученик написал только треть текстов! Господи, что будет дальше?

— Крепись брат, — вздохнул отец Филофей, — для всех нас настала настоящая проверка веры.

Чтобы больше не мешать братьям, он вышел и комнаты, отведённой для работы проверяющим, и пошёл искать самого человека, который заставил говорить о себе всех на Святой горе.

Обнаружился он играющий с кошками, и у отца Филофея невольно дёрнулся глаз. Перекрестившись и воззвав к Господу, чтобы укрепил его волю и разум, он подошёл и сел на чурку, которая была свободна.

— Какие-то проблемы, отец Филофей? — поинтересовался тот, дразня кошек полосками собственноручно приготовленной вяленный рыбы, от которой те сходили с ума.

— Знаешь, мы всё бегаем вокруг Александрийского кодекса, — задумчиво сказал игумен монастыря Ксенофонт, — и как-то забыли у тебя спросить, а какие ещё древние тексты ты читал или видел?

— Такие же древние, как Александрийский? — задумался тот, на что отец Филофей кивнул.

— Ну наверно ближе всех, будет Ватиканский кодекс, — ответил тот, на что время вокруг отца Филофея на мгновение замерло, и он побледнел, а под сутаной его пробило холодным потом.

— Ты читал кодекс, который хранится в Ватикане? В библиотеке папы? — с внезапно сухим горлом спросил он, закашлявшись при этом.

— Ну да, тогда папой был Каликст III, дядя Родриго Борджиа, ну я вам рассказывал, что он мой друг. В общем мне дали возможность прочитать всё.

Отец Филофей посмотрел на человека, который спокойно играл с кошками и тихо, ужасаясь одной только мысли, спросил.

— А ты его помнишь? Весь? Так же как Александрийский?

— Ну конечно, отец Филофей, — тот удивлённо посмотрел на него, — я помню всё, что читаю.

Если бы сейчас над горой стали сверкать молнии и ударил гром, то игумен Ксенофонта и то был меньше удивлён, когда услышал то, что услышал. Едва не теряя сознание от важности полученной информации, он, вытирая холодный пот с лица также тихо спросил.

— А ты тоже можешь его переписать по памяти?

Ученик безразлично пожал плечами, затем открыл рот, чтобы ответить, но тут же спохватился.

— Э-э-э, нет, никаких Ватиканских кодексов! — отрезал он, — сначала обучение у лучшего мастера горы изографии, как вы мне уже обещали, потом доступ во все библиотеки всех монастырей, а только потом, я подумаю, переписывать вам Ватиканский кодекс или нет.

— Я передам игуменам, — не своим голосом пискнул отец Филофей и с такой скоростью бросился в свой кабинет, что все братья изумлённо смотрели ему вслед и затем переводили укоризненные взгляды на Ученика, поскольку явно из-за него, уважаемый старец повёл себя столь неподобающим образом.

* * *

Не стало удивлением для меня, что через пару дней меня провели в Великую Лавру, завели в большой зал, где сидело восемнадцать древних старцев, двух из которых я уже знал и устроили мне допрос с пристрастием, что ещё я видел и читал в своей жизни и когда я стал перечислять то количество библиотек и текстов, что прочитал, в том числе на арабском языке, иврите и арамейском, что многие стали хвататься за сердце, когда узнали, что я читаю и говорю ещё и на этих языках. Так что приходилось даже прерываться, чтобы они вышли, подышали свежим воздухом, но я сразу старым скупердяем поставил свои условия, что если Александрийский кодекс я по собственной глупости пообещал почти забесплатно, то за всё остальное им придётся платить, причём не золотом, а знаниями. На этой фразе я не понял, почему они гнусно стали улыбаться, ну или мне так показалось в свете свеч, уже довольно темно было, но по итогу почти четырёхчасовой встречи мы договорились, что я дописываю текущий кодекс, затем мне предоставляют лучшего мастера изографа Афона и я забрасываю все дела, кроме обучения иконописи и только после завершения обучения у него, потом пишу им всё, что они мне дадут из составленного ими списка, после моего опроса.

Ударив по рукам, мы довольные друг другом разошлись, и я поспешил в Ксенофонт, поскольку на дворе была уже кромешная темень.

* * *

Когда за Учеником закрылась дверь, в зале на некоторое время воцарилась тишина.

— Братья, мне одному кажется, что сейчас произошло лучшее, о чём мы могли только мечтать? — наконец нарушил её один из игуменов.

— Меня больше тревожит не это, — покачал головой старец из Иверона, — меня тревожит то, что он может уехать, и мы потеряем то, что хранится в его голове.

Несколько человек согласно кивнули.

— Арабский, иврит, арамейский… — кто-то из игуменов пробормотал в тишине, — у меня есть тексты на арабском, которые никто не мог перевести.

— Они есть у всех, отче, — тут же ответили ему с другого конца