Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

И он снова погрузился в лекции своих узников, книги и даже диспуты с восстановившимися со временем интеллектуальными кружками столицы, где китайца принимали весьма охотно как экзотическую диковинку и источник неожиданных вопросов.

* * *

На этот раз Чжан явился без бумаг.

— Профессор. Я нашёл.

Фейхоо со вздохом и укоризной взглянул на китайца — он уже знал этот тон.

— Опять нашёл? В прошлый раз ты тоже находил.

— В прошлый раз я ошибся. Теперь — нет.

— Ну садись, — Фейхоо махнул рукой на стул. — Только предупреждаю: если ты будешь расспрашивать меня про Индию, я скажу тебе, что знаю про неё не больше, чем про Китай.

— Про Индию не спрошу, — Чжан сел, но не откинулся на спинку, а остался на самом краю, будто вот-вот вскочит. — Я спрошу про Бога.

Фейхоо поднял бровь.

— Про Бога, значит.

— Я много беседовал здесь, в Лиме. И мне многие говорили, что вы сильны, потому что у вас истинная вера. А у нас — язычество и предки вместо неба. Все, с кем я говорил, твёрдо убеждены, что сила проистекает от того, кому молится народ.

— И ты в это поверил?

— Но ведь всё сходится! Ваши короли посылали корабли открывать новые земли — и на каждом корабле был священник с крестом. Ваши общедоступные университеты выросли из церковных школ. Даже твой Университет в Куско, я слышал, начинался как духовная семинария иезуитов. Всё, что у вас есть, растёт из одного корня.

Фейхоо помолчал, потом медленно кивнул — не соглашаясь, а как бы взвешивая, с чего начать.

— Складно, — сказал он наконец, повторив своё любимое слово. — Только слишком складно, а я тебе уже говорил: не доверяй мысли, которая ложится слишком ровно. Скажи мне вот что. Испания — христианская страна?

— Да. Конечно!

— Самая христианская, если хочешь. Бескомпромиссная к другим религиям. Даже иудеев терпят во всей Европе, но только не в Испании. И казалось бы, твоя теория верна — именно испанцы первыми доплыли до Америки, разрушили здешние империи, проложили путь до ваших земель через два океана. Двести лет назад Испания была сильнейшей державой в мире.

Чжан насторожился, но промолчал.

— А теперь посмотри, — продолжил Фейхоо. — Испания всё ещё христианская. Даже более христианская, чем ранее, — вера у неё, если можно так сказать, не ослабла. А вот сила её ослабла так сильно, что все их провинции стали самостоятельными странами, флот сгнил, а с мнением испанской короны практически никто не считается. Где же тут Бог?

— Может быть, — медленно сказал Чжан, — Бог наказал их за грехи.

— Может быть, — согласился Фейхоо неожиданно легко. — Но тогда объясни мне, за какие грехи Он так осыпал своими милостями англичан? Или голландцев. Знаешь ли ты, что для доброго католика англичанин — почти такой же еретик, как ты? Испанцы воевали с англичанами не меньше, чем с маврами, — именно из-за веры. И проиграли. Проиграли не язычникам, не безбожникам — проиграли таким же христианам, только не тем.

Чжан молчал, глядя в пол.

— Я тебе больше скажу, — Фейхоо положил руку на Библию, которая всегда лежала у него на столе. — Было время, когда у нас в Европе тоже вся власть была под одним небом — один папа в Риме, одна церковь, один порядок. И знаешь что? Это было как раз время застоя. Тёмные века, так их называют сейчас. А потом появились протестанты. И вот именно после раскола, а не до него, началось то, что мы называем прогрессом.

— Значит, дело не в том, что вера истинная, — сказал Чжан тихо, — а в том, что вера тоже раскололась. Как государства.

Фейхоо улыбнулся, будто ждал именно этой фразы.

— Не туда смотришь, — сказал он. — Раскол сам по себе — ничто. Расколоться может что угодно, хоть горшок. Например, единое христианство довольно рано разошлось на две ветви. Но у восточных ортодоксов никакого прогресса при этом не наблюдается. Так что ответ кроется в том, кто именно был заинтересован в расколе. Ты думаешь, князей и герцогов так заботило спасение души, что они рвали церковь на части? Нет, конечно! Старая знать прекрасно уживалась и со старой верой. Она не бунтовала.

— Тогда кто?

— Купцы. Города. Люди, которые торговали сукном, керамикой, металлом — и которым надоело, что значительная часть их прибыли уходит папским сборщикам за тридевять земель. Реформация воевала не за душу, а за кошелёк. А флаг веры был просто удобным поводом.

Чжан нахмурился, обдумывая.

— Значит, не христианство сделало Европу сильной. А торговцы?

— Я бы сказал — новый класс городской буржуазии, — кивнул Фейхоо. — И заметь: аристократия от этого никуда не делась. Она и в протестантских землях осталась на месте, как и в католических. Разница была не в том, у кого знать сильнее, а в том, насколько буржуа дали место за одним столом.

— А в Китае, — медленно сказал Чжан, и голос его звучал так, будто он произносил это против собственной воли, — за один стол с чиновником купца не посадят никогда. Пусть у него хоть весь Кантон в долговых расписках. И даже детей его не посадят. Только внуков могут допустить к экзаменам на классный чин.

Воцарилось молчание. Фейхоо не мог судить о Китае, а Чжан погрузился в размышления. Наконец он очнулся и увидел, что профессор уже занят каким-то текстом, вычёркивая там что-то свинцовым карандашом.

— Я пойду, наверное, — неуверенно встал китаец.

— Ты что-то уже понял? — с любопытством взглянул Фейхоо.

Чжан Дэхай тяжело вздохнул.

— Наша Поднебесная империя скреплена философией Конфуция, как хорошим раствором. И не сможет меняться, как вы. А значит, нам самим нужна реформация. Во имя будущего.

Он повернулся и вышел.

* * *

— Хосе, — сдерживая раздражение, начал Патиньо, когда глава ДСП вошёл в кабинет. — Мне кажется или ты решил, что жизнь уже удалась и можно ничего не делать? Почему я одновременно слышу о твоих вечеринках с оргиями и об убийстве британских подданных в Серро-де-Паско? У тебя слишком много свободного времени образовалось? Объясни.

Он с силой хлопнул ладонью по столу, заваленному бумагами. Письма, отчёты, сводки, жалобы. Места на столешнице давно не хватало,