Тег #Кризис - Ник Тарасов

Юра смотрел на меня и ждал. Я поднял глаза.

— Он тебе так пишет всегда? Со смайликами?

— Всегда. Он вообще… ну, весёлый. Все ржут, когда он рядом. Я тоже ржал.

Он сказал «ржал» и скривился, как от кислого.

— То есть ржал того, когда он был рядом. А не от его сообщений после наезда…

— После этого перестал?

— После этого я дня три телефон в руки брать боялся. Открою, а там это, и сразу закрою. А через какое-то время опять лезу, проверить, вдруг привиделось.

Он говорил всё быстрее, будто теперь, когда начал, уже не мог остановиться.

— Я сначала думал, что если никому не покажу, то как будто этого и не было. Глупость какая-то.

— Я смотрю, в тот вечер только его сообщения. Ты ему не ответил. Почему? — спросил я.

Юра посмотрел на экран, но брать телефон не стал.

— Я испугался дикости его поступка… Никак не смог это прокомментировать. Потом через неделю в компании видел, он вёл себя как обычно. Ну, чуть тише. Я тогда думал, может, показалось. Может, он никого не сбил, просто по пьяни бредил.

— А потом?

— А потом по телевизору показали. Про девушку, про Макеева. Улица совпала, время совпало. Я сложил. Вернее, показали-то не потом, это я увидел потом. Не очень интересуюсь новостями, политикой всякой.

— А стоило бы, Юра. Ты уже взрослый человек.

Он кивнул, будто спорить с этим ему было нечем.

Он снова взялся за кружку, и я увидел, что каркаде в ней почти не убавилось. Держался за неё, как за поручень в автобусе.

— Неделями сложить не мог, — сказал он тихо. — Точнее, сложил-то сразу, а прийти не мог.

— Чего боялся?

Он пожал плечами и поднял глаза на медведей в автомате.

— Всего подряд. Что Кирилл узнает, что папа его узнает, а папа у него полгорода знает. Что меня в компании потом… ну, понятно. Ещё боялся, что вы мне не поверите. Или наоборот, поверите, что-нибудь сделаете, а виноватым в итоге окажусь я. В общем, думал, что мне в любом случае прилетит, если только не залягу на дно.

Он говорил уже совсем тихо. В какой-то момент перестал смотреть на меня и уставился в стол.

— А что изменилось?

— Внутри что-то перевернулось. По телеку сказали, что девушка очнулась. И я подумал, ей же наверняка захочется узнать правду, кто это был на самом деле. Почему… За что… А то они там уже вторую версию придумывают, я слышал. Сначала руль сломался, теперь ему плохо стало.

Он фыркнул.

— Им плевать на Лену. Им главное — отмазать младшего. Плохо ему стало, ага. Я эти эсэмэски наизусть выучил.

На последнем слове голос у него дрогнул.

— Я понял, что Лена и её окружение имеют право знать правду, даже если мне очень страшно…

И он замолчал.

Я его не стал добивать. Нечего было добивать, он и сам справлялся. Девятнадцать лет, общая компания, папа Кирилла — босс в региональном департаменте. Я в его возрасте, в первой своей жизни, тоже не был героем. Я в его возрасте вообще, по-моему, в основном пиво пил и в «Диабло» рубился. И не думал о высоких материях.

Разница была только в одном. Тогда мне не приходилось решать, что делать после того, как мой приятель сбил человека и написал мне об этом с тремя смеющимися рожицами.

— Ты пришёл. Это главное.

Он кивнул, не поднимая головы.

* * *

— Я сниму экран, — сказал я. — Разрешишь?

— На что?

Хороший вопрос. Телефон у меня был с камерой, но такой, что на снимках любой текст превращался в кашу. Вернее, не совсем в кашу, телефон-то хороший для своего времени, но… Но была идея получше. В машине, в бардачке, лежала камера для роликов. Я её возил с собой уже месяц, с тех пор как объезжал сервисы. А до новых роликов пока руки всё никак не доходили из-за всей этой чехарды в моей жизни.

— Подожди минуту.

Я вышел на улицу. Снег валил мокрый, крупный. Пока дошёл до машины, плечи промокли. Камера лежала там, где я её оставил. Я достал её и на секунду задержал руку на дверце бардачка, посмотрев в лобовое стекло. В голове мелькнуло неприятное ощущение: если аккумулятор сядет сейчас, второго шанса может не быть…

Я проверил индикатор зарядки. Половина.

Половины хватит.

Я вернулся, отряхнулся у автомата с медведями и сел обратно.

Свет в кафе был жёлтый и слабый. Я из вежливости попросил у женщины за стойкой разрешения пересесть под лампу у окна, и она пожала плечами. Юра тоже перебрался, вместе с кружкой.

Он положил телефон на стол и не отпускал его сразу, словно всё ещё сомневался, стоит ли вообще позволять мне это делать. Всё ещё побаивался парнишка. Потом разжал пальцы.

Первое сообщение снял целиком, вместе с номером отправителя и временем. Потом ближе, только текст. Потом чуть сбоку, чтобы блик от лампы не ложился на слова. Второе и третье сообщения прошли по той же схеме.

Я старался не торопиться. Один раз навёл резкость, сделал снимок, проверил. Потом ещё один. В голове всё время сидела простая мысль: эти фотографии должны быть читаемыми даже не для меня сейчас, а, главным образом, для человека, который увидит их и будет знать, как использовать по назначению. Для Аркадия и их семейного адвоката.

Я убрал камеру и понял, что не помню, что снял.

Руки сделали, глаза видели, а голова в это время была где-то на Холодильной. Попал ли номер в кадр на втором сообщении, я сказать не мог. Читается ли время на третьем, тоже.

Блин, у меня ОКР что ли развивается? Ну нафиг! Надеюсь, что нет!

— Погоди. Ещё раз, — сказал я. — После увиденного думается только об увиденном. Мозг отключается.

— Да, конечно, Артём.

Я снова включил камеру.

Второй заход я делал уже медленно. Каждый снимок смотрел на экране камеры, увеличивал, проверял цифры. Номер Кирилла в верхней строке, дата и время, сам текст, смайлики. Всё читалось.

Я пересмотрел первый кадр. Потом второй. Потом третий. На четвёртом задержался дольше, чем требовалось. Время было видно. Номер