Тег #Кризис - Ник Тарасов

— Да. С «Кока-Колой» мы ещё не работали. А формулировка где? Покажи.

Он сразу ткнул пальцем в нужный пункт. Я прочитала его ещё раз, потом перечитала весь абзац целиком. Вроде ничего подозрительного.

— Они сами это условие предложили?

— Да. Им важно, чтобы главный конкурент не появился рядом.

— А ты что ответил?

— Что для нас это не проблема.

— Правильно.

Мы прочитали этот пункт вместе. Я отправила договор на проверку. Личная обида у сотрудника, конечно, прекрасный двигатель продаж. Желательно только заранее узнать, куда он на ней уедет.

Пока юрист смотрел договор, Рома успел дважды заглянуть ко мне, в перерывах между обзвонами, узнать, нет ли новостей. Я отправила его работать и сама вернулась к текущим делам. В конце концов, контракт уже лежал на столе, а дальше требовалась не харизма, а внимательность.

Юрист переслал договор с несколькими техническими замечаниями, Рома быстро связался с их представителем и согласовал исправления. Без торга, без попыток что-нибудь упростить в нашу пользу. Он просто довёл сделку до нормального состояния.

Когда подписанный экземпляр оказался у меня на столе, Рома даже перестал изображать скромность.

— Ну как?

— Теперь следи, чтобы они через год захотели продлить.

— Сделаем.

— И поздравляю. Хорошая работа. Я довольна.

Я сказала это совершенно искренне. Человек монетизировал ссору с бывшим начальством за несколько дней. Я-то свою злость на Дорохова пока только финансировала. Было чему поучиться…

* * *

Ринат позвонил вечером, когда я уже собиралась уходить.

— Как ты?

— Работаю. Сегодня договор хороший подписали.

Я рассказала про Рому, даже пошутила про газировку. Ринат выслушал, поздравил и спросил, нужно ли мне что-нибудь.

— Пока справляюсь. Спасибо, что звонишь.

— Ты поешь, отдохни. У тебя голос усталый.

Я улыбнулась, хотя он этого всё равно не видел.

— Поем.

— Обещаешь?

— Ринат, ну мне же не пять лет. В самом-то деле…

— Хорошо. Тогда просто не забудь.

После разговора я осталась за столом, потому что есть всё равно не хотелось. Работа на сегодня была почти закончена, письма разобраны, несколько документов лежали в папке на завтра. Можно было закрыть ноутбук, и уйти. Но уходить почему-то не хотелось.

Я разрешила себе поплакать до ухода. Через пятнадцать минут умоюсь, а дома покормлю Алису и позвоню маме.

Я потёрла переносицу и придвинула коробку с салфетками. Ещё и подготовилась, блин.

Всё было рассчитано почти как рабочая задача. Время есть. Дверь закрыта. Никто не должен зайти. Салфетки под рукой. Потом умыться, привести лицо в порядок и домой.

Оставалось только заплакать.

Сначала я даже не могла заплакать. Сидела, вспоминала отца и злилась на собственную сухость. Перед глазами почему-то всплывали совершенно бытовые вещи: его голос, руки, привычка что-то поправлять на столе, когда разговаривает. Я пыталась удержать хоть что-нибудь важное, а память вместо этого выдавала мелочи. Да и мне нечего было особо держать в памяти о нём, учитывая время, проведённое вместе…

Потом вспомнила, что мама теперь будет отвечать на звонки без его голоса рядом. Наклонилась над столом, чтобы никто не увидел меня через дверь, и прижала салфетку к носу.

Слёзы пошли сразу, без всякого предупреждения. Я сидела, уткнувшись лицом в ладонь, стараясь плакать тихо. Даже сейчас мне было неловко от собственного плача, будто я занималась чем-то неположенным в рабочее время.

Через какое-то время пришлось взять новую салфетку, и я снова посмотрела на часы. Домой уже пора, но слёзы продолжали течь. Мне становилось стыдно за этот торг с самой собой. Устроила себе перерыв на смерть отца между договором и ужином. Хреновый из меня получился организатор.

Я ещё немного посидела, пока не стало понятно, что сама собой эта история сейчас не закончится. Встала, оделась.

Из кабинета я вышла гораздо позже, с мокрым платком в руке.

* * *

Бабушка позвонила очень рано утром. Я увидела её номер и сразу ответила.

— Марин, беда! Мама не проснулась.

Телефон поехал в пальцах, и я перехватила его второй рукой, прижав к уху.

Несколько секунд я вообще не могла понять смысл этой фразы. «Не проснулась» ещё не означало ничего. Люди не просыпаются. Спят дольше обычного. Плохо себя чувствуют. Бабушка могла просто испугаться.

У меня заложило уши…

Мне почему-то захотелось уточнить, пробовали ли её разбудить. Открыла рот и только тогда поняла, что бабушка мне говорит.

— Чего⁇ Когда? — спросила я.

— Сейчас нашли. Врач уже был.

Она плакала и путалась в словах. Я несколько раз попросила её повторить. Врач сказал про сердце. Больше из разговора я почти ничего не поняла, кроме того, что мама умерла.

Я смотрела перед собой на стену и почему-то продолжала слушать отдельные слова, пытаясь собрать из них нормальное объяснение. Сердце. Врач. Нашли. Не проснулась. Всё это никак не складывалось в одну картину, которую можно было бы принять.

Сашка находился дома. Бабушка передала ему трубку, когда я попросила.

— Я приеду, — сказала я. — Сейчас соберусь и выеду.

— Хорошо.

Он вернул телефон бабушке.

Я сидела на краю кровати. На коленях лежало пальто, которое я зачем-то достала из шкафа посреди разговора. До этого утром собиралась на работу.

Я смотрела на него и никак не могла вспомнить, зачем оно мне понадобилось. Потом вспомнила. Выйти из дома. Поехать на работу. Обычное утро. Обычный день.

Только теперь никакого обычного дня не было.

В голове была какая-то путаница мыслей.

Потом набрала диспетчерскую. Попросила найти Вадима, объяснила, что это я и опять надо в тот же самый посёлок. Девушка сказала, что свяжется с ним.

Я позвонила Олесе и после первого же слова начала заикаться. Она сама уточнила, правильно ли поняла, и сказала, что всё возьмёт на себя. Потом позвонила и Гере, дала инструкции.

Я слышала собственный голос и почти не узнавала его. Он был какой-то чужой, с паузами там, где их никогда не было. Я всё ещё пыталась «работать», потому что работа была понятной. Передать задачи. Предупредить. Назначить ответственного. Сделать то, что можно сделать руками.

Когда приехала машина, я ещё искала блокнот. Он лежал в сумке со дня возвращения.

Вадим помог мне сесть, помог с дорожной сумкой и спросил уже на дороге:

— Как вы после похорон? Держитесь?

У меня задёргался подбородок. Я прижала к нему ладонь, но говорить пришлось всё равно.

— Вадим… теперь мама умерла. Я опять на похороны.

Он посмотрел в зеркало и сразу отвёл