Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

— А, барин из Днища! — стражник на воротах, усатый унтер, окинул взглядом Петри, которому я умудрился-таки вручить фузею вместо его привычного лука, не увидел ничего подозрительного и кивнул. — Порядки вы помните. С оружием ходить можно, но использовать лучше не надо. Ежели случится оказия — зовите стражу. Дешевле выйдет, чем штрафы потом платить.

— Проблем не будет, мы смирные, — пообещал я.

— Все так говорят, — проворчал унтер, но махнул рукой. — Проезжайте.

Мы и проехали.

Можно было снять комнаты в самом городе, но я снова направился к «Шелони». Постоялый двор мне понравился, тамошнее пиво было нахвалено Сабуровым настолько, что не попробовать его хотя бы на этот раз, было бы попросту невежливо, а цены — ниже городских. А учитывая, что впереди меня ждали расходы, которых я пока даже не представлял, экономить следовало на всём, на чём можно.

Как показали дальнейшие события, это оказалось очень верной стратегией.

Покончив с заселением и оставив Петри обихаживать коней, я направился к исправнику.

Щукин оказался у себя и принять меня согласился едва ли не с радостью — что само по себе было подозрительно, потому что в прошлую нашу встречу радости он не источал ни на грош.

— О, Александр Алексеевич, легки на помине! — он даже привстал из-за стола, что для чиновника его масштаба было жестом почти экстравагантным. — А я тут как раз о вас и думал.

— Надеюсь, не худое? — я с подозрением посмотрел на него.

— Да что вы, как можно! Исключительно хорошее. Сижу, думаю — вот приедет хороший человек и заберёт у меня дармоедов. Вы как, готовы?

Дармоедами, надо полагать, именовались те самые беженцы, которых Щукин при прошлой встрече описывал как «обузу для казны и гарнизона». Кормить их из городских запасов ему не хотелось, размещать было негде, а девать некуда — поэтому мой интерес к этим людям был для исправника подарком небесным. Что, разумеется, не мешало ему постараться содрать с меня за этот подарок втридорога.

— Я-то всегда готов, — сказал я, усаживаясь в предложенное кресло. — Но давайте обсудим всё обстоятельно. А то в прошлый раз мы к общему-то пришли, но деталей не уточняли.

— Обсудим, конечно, как не обсудить! — Щукин откинулся в кресле и сцепил руки на животе. — Итак, вам полагается семьсот пятьдесят рублей серебром. Кстати, свою часть Дмитрий Александрович уже забрал, с утра буквально. Так вот, на эти деньги мы можем вам выделить…

Он так подчеркнул слово «выделить», будто это не я прибыл избавлять его от лишних ртов, которые, по его же словам, скоро сожрут весь Порхов, а я нижайше испрашивал милости. Чиновник — он и есть чиновник.

— … при рыночной стоимости мужика в пятьдесят рублей… — начал Щукин, но я его тут же остановил.

— Стой-стой-стой, Антон Владимирович. Это где же ты такую рыночную стоимость нашёл?

— Как где? Известно где. В официальных бумагах, — он поправил пенсне, которое ему чудовищно не шло, и придало бы комичного вида, если бы не цепкие водянистые глаза за стёклышками. — Я и у Сергея Авдотьевича уточнил, всё по правилам. Мужик без навыков — двадцать пять рублей. Мужик с навыком — семьдесят пять. Девки сенные — пятьдесят…

— Остановись, Антон Владимирович, — я поднял руку. — Ты мне что же, штучно крестьян продавать собираешься?

— Ну а как ещё? — Щукин посмотрел на меня поверх пенсне. — Такова процедура.

— Нет, так дело не пойдёт, — я откинулся в кресле, копируя его собственную позу. — Я-то ехал избавить приятеля от неприятностей, а тут вдруг выяснилось, что на торги попал. Ну, если так — ладно. Будем штучно. На семьсот пятьдесят полагающихся мне рублей я возьму тридцать мужиков без навыка. Подготовите к завтрашнему утру, Антон Владимирович?

Я произнёс это не моргнув глазом, и с удовольствием наблюдал, как с лица исправника сползла благодушная мина.

— Э-э-э, Александр Алексеевич! Это где же видано, чтоб мужиков без семей покупали? Семьи разлучать нельзя, сам понимаешь!

— А где видано, чтоб товарища обирать, да ещё и за казённый счёт? — воззрился я на него. — Ты же сам жаловался, что кормить их не на что. Вот я и приехал забирать. А ты мне расценки зачитываешь, будто на ярмарке.

Дальше был долгий, яростный и чрезвычайно утомительный торг, достойный лучших купеческих домов Порхова.

Щукин давил на процедуру, на бумаги, на то, что «Сергей Авдотьевич не одобрит». Я отвечал тем, что крестьяне эти ему самому поперёк горла стоят, что гарнизонный паёк не резиновый, а девать людей некуда.

Щукин цеплялся за каждый рубль, как утопающий за соломинку. Я отвечал, что если рыночные расценки его так устраивают, то пусть ищет другого покупателя — с удовольствием подожду и посмотрю, как у него это выйдет. Потому что желающих скупать крестьян вокруг что-то не наблюдается, а те, что наблюдаются, берут только работных мужиков и ни копейки за стариков с детьми не дадут.

На исходе второго часа, когда мы оба вспотели и охрипли, дело, наконец, сдвинулось к нужному мне исходу.

Мы договорились, что я заберу двадцать семей. Без разбора — с мужиками, бабами, стариками и детьми. Полным скопом, как есть. По деньгам это было сильно ниже того, что Щукин изначально рассчитывал получить, но ситуация работала на меня: по рыночным расценкам я согласен был брать только мужиков, а сбыть оставшихся — баб без кормильцев, стариков, детей — у исправника не было ни единого шанса.

Закончив, мы оба достали платки и промокнули испарину. Щукин выдохнул, расправил плечи и посмотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили.

— М-да, — сказал он. — Видна сабуровская школа…

Я мог бы сказать, что Сабуров тут был решительно ни при чём, а торговаться меня научили карточные столы Петербурга, где ставки бывали и покрупнее, но зачем лишний раз расстраивать человека?

Исправник немного успокоился и предложил:

— Коньячку, Александр Алексеевич?

— Почему бы и нет? — дело шло к закату, в городе сегодня делать мне было уже нечего, так почему бы и не обмыть сделку? Особенно после дороги-то?

Щукин полез в ящик стола, достал бутылку и два пузатых стакана, разлил золотистую жидкость на два пальца и пододвинул мне.

Коньяк, к слову, оказался весьма приличным — пожалуй, даже получше, чем у Козодоева. Что, впрочем, логично. Уездный исправник — человек, может быть — исключительно «может быть», — и небогатый, но угодить ему норовит всякий. И совсем неудивительно, что в закромах его нашёлся коньяк, достойный лучших петербургских гостиных. Во всяком случае, я этому совсем не удивился.

Когда Щукин обновил содержимое стаканов,