Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев

— Нет! — он вцепился в свёрток обеими руками. — Это Раисины!

— Я знаю, чьи они.

— Они ещё тёплые!

— Вот именно. — Я наклонился к окну и понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Слушай внимательно. Либо мы платим инспектору пирожками, либо Леха платит правами, а мы с тобой топаем пешком до Тулы. Шестьдесят километров.

Толик посмотрел на свёрток. Лицо его дрогнуло.

— Олег, ты не понимаешь. Это же… она мне… Она сказала: «Ты ж приезжай, Толенька». Тебе когда-нибудь говорили «Толенька»?

— Мне говорили: «Олег». Ну или «Маньков».

— Вот видишь! Поэтому ты и не понимаешь!

Тут деликатно, почти застенчиво кашлянул инспектор:

— Граждане, вы там долго?

Толик закрыл глаза, словно перед прыжком в бездну, и развернул полотенце. Пирожки лежали ровно и плотно. Румяные, с аккуратной ручной защипкой по краю. Над ними всё ещё поднимался лёгкий парок. Он смотрел на них так, как смотрят на последнюю фотографию любимого человека.

— Один. Один я себе оставлю.

— Оставь. Главное, отдай уважаемому инспектору остальные.

Толик вылез из машины, подошёл к инспектору, вытянул перед собой полотенце на обеих ладонях и торжественно произнёс:

— Это вам. От чистого сердца. И от Раисы.

— От кого? — не понял гаишник.

— От женщины. От одной очень хорошей женщины.

Инспектор бережно взял пирожок, откусил и застыл. Жезл в его руке медленно, сам собой опустился вдоль лампасов. Глаза затуманились.

— Вкусно, как в детстве. — тихо сказал он, прожевав.

И, спохватившись, виновато посмотрел на нас:

— Вы не подумайте. Взяткой это не считается.

— Это… гуманитарная помощь. — пришел я ему на помощь. Несколько раз мне приходилось голодать в силу обстоятельств, поэтому я не понаслышке целиком и полностью разделял народную мудрость о том, что «голод не тетка, пирожка не подсунет».

— У меня жена, — продолжал он с набитым ртом, — последний раз сама пекла в восемьдесят шестом. До сих пор помню.

— Она умерла, вы вдовец⁈ — охнул я.

— Нет, обленилась, — инспектор с удовольствием дожевал пирожок.

— Ужасно, — сочувственно вздохнул Толик.

— Ужасно, — согласился инспектор и потянулся за следующим. — Протокол я не составляю, — Но чтоб больше сорока километров в час — ни-ни. И окна откройте, так быстрее похмелье выветрится.

Мы тронулись. В зеркале заднего вида я видел одинокую фигуру инспектора на обочине: он стоял, зажав жезл под мышкой, и задумчиво жевал.

На заднем сиденье Толик бережно развернул полотенце. Внутри лежал один-единственный пирожок.

— Знаешь, надо было ему все-таки деньги всучить.

Я хотел отпустить какую-нибудь дежурную шутку, но не… не смог. Это были не просто пирожки. Это было настоящее, зарождающееся чувство.

Я вспомнил утро в администрации. Печать, которую Макар Семёнович старательно прорисовывал шариковой ручкой. Договор, который я готовил как юрист, с пунктом о субаренде, спрятанным мелким шрифтом. Всё это было нужно, и всё это сработало. Но по-настоящему сделку закрыл не хитроумный пункт. Её завершил ящик «Золотого фазана». И лютый самогон Макара. А также банка маринованных помидоров от уклониста в одной галоше. И эти вот пирожки, которые только что открыли нам дорогу надёжнее любой красной корочки.

В две тысячи двадцать шестом году я не стал бы доставать из багажника ящик пива, чтобы договориться с чиновником. Деньги, официально оформленные претензии, угрозы судом. Я привык жить холодными знаниями из будущего: что будет, когда именно, чем всё закончится. Считал это своим главным, неоспоримым преимуществом. А пока я всё это деловито просчитывал, самое важное просто выветрилось из жизни. Простая человеческая штука, которой не было места в моей логике. Пригласить за стол совершенно чужого человека, просто потому что так положено. Отдать пирожки, потому что человеку на трассе хочется есть, как вариант. Мы всё это потеряли где-то по дороге между девяносто вторым и двадцать шестым. И никто даже не заметил, в какой именно момент.

Толик за моей спиной тихо шуршал полотенцем. Леха вёл машину, держа ровно сорок на спидометре. А я смотрел на разбитую весеннюю дорогу и думал о том, что знание будущего меня, может быть, и вознесет на вершину мира. Но жить только по нему я больше не хочу.

Мы въехали в Тулу, когда до часа — времени моего собрания — оставалось около сорока минут. Я решил сделать небольшой крюк через нашу контору. Всё равно это было по пути, да и таскать с собой по врачебным кабинетам папку с только что зарегистрированными ферзиковскими уставами было ни к чему. План был простой: высадить Толика, сгрузить на него все корпоративные бумаги, а самому вернуться в офис уже после того, как разберусь с медиками.

УАЗик скрипнул тормозами. Толик выбрался наружу, бережно прижимая к себе заветную папку, с лязгом захлопнул дверь… и тут же открыл её снова.

Я, уже мысленно репетируя свою речь для врачей, раздраженно постучал пальцем по циферблату часов.

— Что еще?

— Полотенце, — сказал Толик.

— Толян, Господи, да я тебе новое куплю! Десять новых куплю! У нас время горит!

— Это Раисино, — упрямо мотнул головой мой приятель.

Он потянулся на заднее сиденье и забрал полотенце дамы сердца.

Еще вчера я бы обязательно отпустил какую-нибудь язвительную, циничную шуточку про приданое или внезапно вспыхнувшую сельскую романтику. Но сейчас не стал. После всего, что произошло на трассе, мне совершенно не хотелось его подкалывать.

Спрятав сложенную ткань во внутренний карман куртки, Толик деловито поправил воротник.

— К Макару с документами когда поедем?

— А вот это уже зависит исключительно от тебя и твоих сотрудников, — я усмехнулся. — Работайте! Арбайтен! Набирай клиентов, штампуй уставы и езжай. Катайся туда хоть каждый день!

Толик буквально просиял. У него появилась мощнейшая личная мотивация перевыполнять план по регистрациям.

— Всё будет, шеф! — бодро отрапортовал он.

Толик лихо козырнул мне на прощание, развернулся и летящей походкой человека, у которого в жизни появилась великая цель, побежал ко входу в контору.

Я повернулся к нашему бледному водителю.

— Леха, гони ко мне домой!

Совет гаишника помог, Леха проветрился и к нему вернулся его агрессивный стиль вождения. До моего дома мы буквально долетели. УАЗик высадил меня у самого подъезда. Я попросил Леху никуда не уезжать и пулей взлетел по лестнице на свой этаж.

Я влетел в квартиру — помятый, всклокоченный и пропахший табачным дымом и сивушными маслами ферзиковского первача. Скидывая на