Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев
Мужики одобрительно загудели.
— Да поймите вы! — я наклонился над столом. — Раньше за вас всё решали. Сколько сеять, кому продавать, почём. А теперь можно самим. Хочешь — фермерское хозяйство мути, хочешь — кооператив открывай, торгуй. Всё в ваших руках!
— В наших руках, — эхом отозвался электрик Коля. — Вон у нас в прошлом году провода с линии срезали и на цветмет сдали. Тоже, видать, своими руками. Столбы стоят, а света нет. Вот они, едрить их в печень, перемены.
За столом хохотнули, но не слишком весело.
— Мужики, да вы чё! — влез в разговор захмелевший Толик, едва не опрокинув банку с помидорами. — Скоро все на «Мерседесах» ездить будут!
— На «Мерседесах», — грустно кивнул Макар. — Это ты хорошо сказал. Только кто «все»-то? — Он посмотрел на меня в упор, и я вдруг понял, что глаза у него совсем не пьяные. — Вот ты, Маньков. Приехал к нам, гнилушку с дырявой крышей арендовал. Света тебе не надо, крыши не надо, жить ты там не будешь. Я в бумажки лезть не стану, не моё это дело. Но я ж не дурак. Ты на этой гнилушке много денег заработаешь. Так?
— Заработаю, — честно ответил я.
— Ну вот. Значит, тебе — перемены, — Макар развёл руками. — А мне — пиво твоё буржуйское. И все!
Я открыл рот и закрыл. Не стал при мужиках говорить, что их председателя я не обделил. И аргументов у меня было полно, с цифрами, графиками и экономической теорией. Я знал, что через несколько лет в стране появятся фермеры, рынки, магазины, которые от товаров ломиться будут. Знал, что тот, кто начнёт сейчас, через десять лет будет на коне. Но я знал и другое. Знал, сколько таких Ферзиковых не доживёт до этих «через десять лет». Сколько совхозов растащат по кирпичику. Сколько мужиков вроде Коли и Макара сопьются под обломками прежней страны, так и не дождавшись своих перемен.
Слова «время перемен» я говорил как человек, который знает, чем всё кончится. А они жили в этом времени без подсказки. И кто из нас был прав, вдруг стало совсем не очевидно.
— Знаешь, Макар Семёнович, — сказал я наконец. — Есть такое китайское проклятие: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен»…
— Во! — Макар ткнул в меня луком, как указкой. — Китайцы — они народ умный! Не зря поговорку такую придумали!
— Но ведь кто-то в эту эпоху и счастье находит. — не сдавался Толик.
— Находит, — неожиданно легко согласился глава. Он взял со стола бутыль, разлил по стаканам мутный самогон и слегка пошатнувшись, поднялся. — Ладно. Спорить с тобой не буду, ты молодой, тебе виднее. Давайте, мужики. За перемены!
Все поднялись, загремели стульями.
— Чтоб они хоть раз до Ферзикова доехали, — добавил Макар и печально усмехнулся в будённовские усы.
Грохнул хохот. Зазвенели стаканы. Я опрокинул свой, и мир сначала вспыхнул теплом где-то в груди, потом мягко качнулся, поплыл…
И погас.
Возвращение в реальность было мучительным. Голова не просто болела — она раскалывалась на сотни звенящих осколков при каждом ударе сердца.
Я с трудом разлепил веки и тупо уставился в… ковер. Где я? И, что еще важнее, какой сейчас год? Я попытался повернуть голову, шея хрустнула, а перед глазами поплыли цветные круги.
Фокус постепенно настраивался. На стене мерно тикали ходики с гирьками-шишками. Взгляд заскользил ниже: массивный деревянный комод, на нем — белоснежная вышитая салфетка, на которой маршировала каноничная шеренга из семи фарфоровых слоников, убывающих по росту.
Откуда-то сбоку доносился ровный, богатырский храп. Я скосил глаза и увидел соседнюю кровать, на которой, раскинув руки поверх стеганого одеяла, безмятежно дрых Толик.
Я хотел его окликнуть, но во рту пересохло настолько, что язык казался наждачной бумагой. Вместо «Толян!» из гортани вырвался только жалкий хрип.
Дверь тихонько скрипнула, и в комнату вошла женщина. Это была Раиса — та самая пышная, румяная помощница Макара Семёновича. Только теперь на ней был не строгая кофточка с юбкой, а цветастый домашний халат. В одной руке она несла запотевшую трехлитровую банку с плавающими укропными зонтиками и чесноком, а в другой — граненый стакан.
«Долбанная синька! — панически забилась в раскалывающемся черепе единственная ясная мысль. — Вот так взял и на ровном месте Кате изменил!»
Я судорожно попытался собрать вчерашний вечер по кусочкам. Баян помню… «Ой, то не вечер» помню… Перебор с самогоном помню… Дальше — черная дыра. Ни единого проблеска. Как мы тут оказались?
Я натянул на лицо дурацкую улыбку, приподнялся на локтях и, с отчаянной надеждой на то, что мы не протусили целые сутки, хрипло выдавил:
— Доброе… э-э-э… утро?
Раиса прошла мимо моей кровати, даже не удостоив меня взглядом. Она почти бесшумно подошла к соседней койке, присела на самый краешек и нежно, с материнской заботой потрепала моего друга по всклокоченным волосам.
— Толенька, — проворковала Раиса. — Вставай, мой хороший. Рассольчик вот. Прямо из погреба, холодненький.
Толик перестал храпеть. Он приоткрыл один глаз, сфокусировался на пышном бюсте Раисы, потом перевел взгляд на ее лицо и расплылся в блаженной улыбке.
Я откинулся обратно на подушку и выдохнул с облегчением. Моя совесть была чиста.
Я вспомнил недавние восторги Толика по поводу Селидовой, которую он назвал «огонь-теткой», сопоставил это с пышными формами Раисы и наконец-то всё понял. У моего приятеля был весьма специфический вкус… так сказать, с изюминкой.
Я снова бросил взгляд на старые ходики с гирьками. Почти десять часов!
Меня словно током ударило. У меня же сегодня важное собрание с врачами в клинике! Я выпрыгнул из кровати и с ужасом обнаружил, что спал прямо в брюках, которые теперь выглядели так, будто их жевала та самая коза у сельпо.
— Подъем! — рявкнул я.
Раиса, не ожидавшая такой прыти, удивленно прижала банку с рассолом к пышной груди:
— Куда подъем? Вы чего? Вечером же в баньку! Вы вчера с Макаром Семёнычемдоговорились, он с утра дрова колет!
— В баньку⁈ — взвыл я. — Какая банька, Раиса⁈ У нас в Туле дела горят!
— Ты и вчера точь-в-точь так говорил, — невозмутимо парировала помощница главы. — А потом рукой вот так махнул и сказал: «Да гори оно всё