Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
— Что у вас здесь происходит?
— Не вмешивайся, есаул, — отрезал провиантмейстер. — У нас тут разбирательство. Вот этот крестьянин говорит, будто у тебя припасы взял.
— Так он правду говорит, — удивился Чекунов. — Он мне ногу излечил, хороший человек. Что это такое?
Провиантмейстер нахмурился, и по лицу было видно, что он уже понял, в чем дело, и теперь прикидывает, чем это дело кончить.
— Значит, подтверждаешь, что он у тебя брал?
— Подтверждаю.
— Тогда на этом вопрос исчерпан. — Провиантмейстер повернулся к Прохору, и голос у него стал холодным. — Не вижу смысла продолжать.
Солому он напоследок окинул взглядом хозяина, у которого увели свое, и отвернулся.
Солдат отпустил мой локоть. Провиантмейстер развернулся и зашагал прочь, не прощаясь, солдаты за ним, а есаул кивнул мне, вскарабкался в седло, беря правую ногу на отлет, и увел своих со двора.
Молодой казак задержался. Подъехал ко мне, свесился с седла и подмигнул.
— Ты не серчай, что я давеча сорвался с места, — сказал он вполголоса. — Мое слово для провиантмейстера, что ветер в поле. А старшого он знает, с ним спорить не станет. Пока бы я тут глотку драл, тебя б уже на допрос свели.
Он тронул коня и поскакал догонять своих. Я смотрел ему вслед, и уши у меня горели, будто их надрали. Паскудой ведь назвал, пусть и про себя. А парень, выходит, единственный тут сообразил, куда бежать. Стыдно даже теперь за свои мысли.
Келлер же был в бешенстве. Таким я его еще не видел. Он подошел к Прохору вплотную и заговорил тихо, с акцентом, который от злости стал заметнее.
— Вы вызвали провиантмейстера в мой шпиталь, герр Лобанов? С солдатами? Вы совсем забылись? Я в ваших глазах, выходит, никакой власти не имею?
Прохор побледнел.
— Да нет же, батюшка, я… я за вас же волновался! Он украдет, а потом нас всех под виселицу за измену поведут. Не ради себя, ради дела…
— Не хочу больше ничего слышать. — Келлер отвернулся от него. — Пойдете в самом конце обоза. Как перейдем на новое место, мы с вами еще поговорим.
Подлекарь открыл было рот, но Келлер уже шел ко мне.
— Молодец, Вассили, — проговорил он, и злость из его голоса ушла. — Находчивый ты оказался. А чем ты рану есаула обработал? Нарыв так быстро не отпускает. Кровь в нем портится, и он гниет неделями.
— Ничего сложного, господин лекарь. Вода и соль.
— Вода и соль, — повторил Келлер. — А резал чем?
— Засапожником казачьим. Прокалил на углях и остудил в кипятке.
Келлер поморщился, и я не понял, что ему не понравилось больше, засапожник или угли.
— В следующий раз возьмешь ланцет у Кузьмы. Скажешь, я велел. — Он помолчал. — Интересно, Вассили. Мы с тобой об этом еще побеседуем. Жаль, что твой дед не дожил. Ученый, похоже, был муж.
— Царствие ему небесное, — ответил я и перекрестился, повторяя жест, подсмотренный у Бурого.
Немец кивнул и пошел к саням. Начиналась эвакуация.
* * *
Обоз тронулся за полдень, и дальше мир сузился до скрипа полозьев, спин впереди и мороза.
Дороги здесь не было. Было направление, по которому прошли первые сани, и колея, которую следующие разбивали в кашу. Люди проваливались в снег по пояс, лошади бились в сугробах, сани застревали, и у каждых застрявших саней неразбериха становилась только гуще.
Самая большая опасность дороги, по моим прикидкам, была не в ранах. Ранами здесь никого не удивишь. Зато холод за один переход мог забрать больше, чем швед за неделю. Тут и пригодились казачья солома и попоны. Лежачие ехали на соломе, под попонами, тулупы пошли на самых слабых, и к вечеру первого дня у меня не замерз насмерть никто.
Такого холода я в прошлой жизни не знал. На мне были чужой тулуп, валенки, и все равно мороз пробирал до костей, а к концу дня я переставал чувствовать пальцы на ногах.
— Давненько таких морозов не было, — жаловался Бурый из саней, где он сидел, укутанный попоной по самые брови. — Я такого с мальства не помню.
На первом ночлеге бирки прошли проверку, которой я боялся больше всего. Разгружали нас чужие, обозные возницы, которые ни меня, ни Кузьму в глаза не видели, и в темноте, при одном фонаре. Я подбежал к первым саням, готовый объяснять, и увидел, что возница, мужик с бородой в инее, уже держит дощечку у фонаря.
— Три зарубки, — проговорил он сам себе. — Стало быть, лежа и за ноги не хватать. Эй, бери его под спину!
Объяснять мне оказалось нечего, и вместо этого я спросил сам.
— Откуда ты про зарубки знаешь?
— Немец ваш, — буркнул возница, не оборачиваясь. — Перед отходом всех нас, возниц, собрал и растолковал, что к чему, и про узелки тоже. А сюда наперед верхового прислал, чтоб знали, кого как снимать. Отойди, служитель, не мешайся.
Я отошел и не мешался. Келлер сделал то, что я собирался делать сам, только раньше и лучше.
Ваньку сняли одним из первых. Ремень на его ноге я оставил свободной петлей еще в избе и теперь проверил повязку при фонаре. Пятно не выросло, пульс на стопе прощупывался, и я велел положить его ближе к костру, но не вплотную.
Куда мы шли, я знал только со слов Кузьмы. На восток, к Березине, где собиралась армия.
Обоз наш оказался далеко не единственным. На второй день к нему пристали еще сани, потом еще, и раненых в колонне стало втрое больше, чем я считал, а при них появились солдаты в охранении, с фузеями за плечами.
По сторонам то и дело мелькали казачьи разъезды, и один раз есаул Чекунов, проезжая мимо, кивнул мне с седла и ушел дальше в снег. Казаки ходили вокруг обоза кругами, чтобы на него не напали с налету, и от этого на душе было чуть спокойнее.
Беда случилась на реке.
Переправа шла по льду, и лед выдерживал, пока на него не въехали сани с лежачими. Треск я услышал раньше, чем крик. Лед под санями разошелся, задок ушел в воду, сани опрокинулись, и несколько раненых оказались в черной воде среди ломаных льдин.
Поднялась паника. Кричали все разом, кто-то звал вытаскивать, кто-то сам лез в воду и тут же выскакивал обратно.