Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

— На голодный желудок говорить не с руки. — Проговорил бывший подьячий. — Сейчас кушанья принесут.

— Добро. Ой добро. — Улыбнулся, озирающийся по сторонам Аристов.

— Хорошо бы. — Прогудел Брюшков.

Пока тащили кушанья, в приемном покое начался деловой разговор. Григорий расспрашивал и в общих чертах все больше понимал основные тезисы творящегося на юге. Астрахань была воротами в невиданные и неведомые страны, куда-то далеко за море в Персию, и дальше уже через нее, и в Индию, и даже дальше на восток. И оттуда тянулись чудесные, очень ценные товары.

Вопросов основных было, собственно, два. С которых Григорий и начал — Что Ногаи? Которые обитали в степях и порой не давали житья юго-восточным русским землям, а также Поволжью и самой Астрахани. А второй — что Персия? Есть ли какой-то ответ?

Ответы были пока поверхностные, предварительные. Гости пока притирались к хозяину, проверяли друг друга, шла обычная политическая игра. Но в общих чертах из сказанного за краткое время до обеда стало понятно, что Ногаи сильно ослабли. Три года без лета, которые на Руси попали на правление Бориса Годунова, прошлись по степи словно косой. Многие перешли Волгу и подались на запад. Как раз тут всплыло имя Мухаммеда Герая. Этот Чингизид, по крайней мере он таким себя называл, увел еще порядка десяти лет назад многих за Волгу, далеко. Куда точно, эти двое не знали, но по тому, что творилось под Воронежем весной, сам Григорий припомнил кое что важное. Этот Герай пытался через своих людей, Тутай Аргчина, переданного пленником в стан подошедшего к Воронежу татарского войска, захватить власть в Бахчисарае. Вроде бы деяниями Игоря и их всех, сын стареющего хана ушел к себе домой и смог отбиться, но сам факт поднятия этого имени говорил, что не все так просто. И возможно про этого Герая вся Русь еще услышит

— А что Персы? Что посольство, ушедшее от нас?

— Так расстояния какие. — Пожал плечами Аристов. — Это же не к ногаям в степь, раз-раз, туда-сюда. Нет, сложнее все.

— А общая ситуация?

— Общая. Да что, магометане друг с другом бьются зло. У них там своя война. Османы и Персы далеко не союзники. Война у них.

— Это хорошо. Что думаете, сговориться против Осман удастся? — Напрямую рубанул Григорий.

Двое переглянулись, пожали плечами, засопели. Явно они не привыкли к такому напору и прямым расспросам.

Тут как раз подача кушаний завершилась. Стол был накрыт.

— Угощайтесь, гости дорогие. — Улыбнулся, указывая на стол руками. — Ну а потом, потом поговорим уже.

— Добро, Григорий Неуступыч, ой добро. Спасибо за такой прием, не то что у Воротынского… — Аристов осекся, почувствовал, что Брюшков зло смотрит на него и сопит презрительно.

И тут бывший подьячий из Чертовицкого стана понял, в этих словах кроется что-то большее. Сильно большее, чем просто прием боярином пары гостей из Астрахани. Задумался. И действительно. А на кой черт воеводе, полковнику, главному над стрельцами, недавно вернувшимися из-под Смоленска, привечать у себя людей астраханских? Расспрашивать про Персию? Какие там у него интересы?

Задумался крепко Григорий. Нахмурился.

* * *

Наконец после приличного перерыва, выдал казак смотря мне прямо в глаза, такие слова:

— Тяжелые слова ты говоришь, государь. Но вижу, добр ты ко мне, к нам и христолюбив. Силу казацкую и нас казаков ценишь. Но я… Я не знаю что ответить, государь. — Поклонился гонец, вновь выигрывая чуть времени. — Тут только атаман, Просовецкий решать должен. Мы ему верны, и в тяжкое время, когда далеки мы от Дона, не уйдем от него и не разбежимся. Потому что разделение, это смерть. Дело наше казацкое, лихое. Но, коли правда твоя, коли татары, а Дон опустел, то. — Он усмехнулся. — Я бы сам с тобой пошел. И с Чершенским. Знал я его, хоть и давно. Да не могу. Атаману должен.

— Добро. — Хмыкнул я. — Понимаю тебя, раз слово дал, держать нужно. Разделяться нам смерти подобно. Поэтому и хочу собрать всех вместе и шведов, и ляхов, и татар бить. И в державе порядок навести. — Сделал краткую паузу. — Значит мое слово передавай Просовецкому. Говорить с ним желаю. Псков приму и его полковником в войске своем сделаю, если только. — Нахмурился. — Если только он Лисовскому не уподобился. А если от Христа отошел, то казни не избежать ему.

Гонец перекрестился, кивнул с пониманием.

— Услышал я тебя, государь.

— Так, а что за дар? Ты говорил о нем в самом начале.

Казак дрогнул, малость растерялся, вновь склонился низко.

— Прости нерасторопность. Мы воины, а не дипломаты. Люди простые.

— На словах просил Просовецкий сказать, что коли скажешь слово, то голову воловского царя тебе явим. Это раз. А еще книгу древнюю. Писание на гречанском.

Далее произошел процесс переданичи реликвии. Где казаки ее откопали? В Пскове или в процессе какого иного грабежа, сложно сказать.

— Думаю, скоро сюда приедут еще гонцы из Пскова и Новгорода. — Усмехнулся я. — Мыслю, лучше бы им вас не видеть.

— Истинно так. Мы лесами уйти можем. К ночи во Пскове будем. И, атаман наш ответа ждать будет. Доброго ответа.

— Передай ему, казак, все что я сказал. Только. Только Псков пускай кровью заливать не торопится. Мне он в том виде, в каком есть, еще понадобится. — Я усмехнулся. — Езжай, а Поганкин у меня посидит.

— Добре, царь батюшка. — Казаки вконец раздобрели. Их порадовало мое к ним отношение. А я в очередной раз понял, что держать наемников, сила которых превосходит ту, что ты можешь собрать сам из верных тебе людей, очень и очень опасно.

Казаки убрались. Примчался очередной вестовой, доложил что новгородцы и псковичи еще какие-то пожаловали. А еще примчался гонец от основного нашего войска. И это была радостная весть.

— Требуй его, остальные подождут! — Выкрикнул я. — И чтобы эти новгородцы с псковичами не подрались между собой!

Через минуту ко мне примчался усталый, бледный и тяжело дышащий гонец, поклонился. Лицо приметное, из моих, от Великих Лук что ли несся? Далеко!

Я давно не был так рад видеть гонцов и вестовых, как этого утомленного и пропыленного, а также пропахшего своим и конским потом, парня. Невысокого, как и все, кто служил на срочных