На острие скальпеля - Одри Блейк

– Лучшие врачи, которых я знаю, ненавидят терять пациентов, но им все равно достаточно часто приходится проходить через это.

– Не надо утешений. Я точно знаю, что мне такого не простят. Поэтому чем раньше уйду, тем лучше для всех. – Его худые плечи слегка приподнялись, отчего криво завязанный галстук перекосился еще больше.

Нора облизнула губы.

– Ну, вашей вины здесь нет.

Он невесело рассмеялся.

– Все равно ничего хорошего. Но не будь я безнадежен, мне бы и пациентов доверяли небезнадежных. – Он не сводил глаз с Лючии. – А так… В этом месяце я подписал восемнадцать свидетельств о смерти.

Нора не дружила ни с кем из сокурсников, а Поцци обычно держался с ней так же скованно, как и остальные, но от его признания сердце у нее сжалось от жалости. Столь тяжелые поражения любому нелегко выдержать, а уж тем более такому юному студенту, почти мальчику.

– Вы вовсе не безнадежны. Наоборот, очень даже перспективны. Ведь стипендию‐то выиграли, – попыталась она утешить парня, надеясь, что после вчерашнего экзамена по микроскопии его этой стипендии тут же и не лишили.

Поцци поморщился.

– Меня сюда отправил его светлость герцог Модены, оказав милость моей семье. Когда отец умер… – Он замолчал. – Я самый старший и единственный, кто любит читать. Сестра, правда, тоже, – закончил он с несчастным видом.

– Вы не потерпите неудачу, – заверила Нора, отчаянно надеясь, что это обещание не станет очередной ошибкой. – Семья ведь рассчитывает на вас, верно? – Едва дождавшись виноватого кивка Бартоломео, она продолжила: – Конечно, некоторым из нас труднее. Я почти десять лет посвятила изучению анатомии. Умберто Сагезе обучал дядя. А ваш отец…

– …Был клерком, – подтвердил Поцци. – Я скальпеля и в глаза‐то никогда не видел, не говоря уже о том, чтобы в руках держать. А потом… – Он опустил подбородок. За первую неделю лекций по анатомии юноша дважды падал в обморок, но это было почти год назад. С тех пор он притерпелся. – Ну, да вы и сами помните. Я знаю, вы отслеживаете каждую мою ошибку.

Нора побледнела.

– Не именно вашу. Я записываю результаты всех случаев, включая и свои. Откуда вы знаете, что я отслеживаю количество смертей? – поинтересовалась она, желая увести разговор от неудач собеседника. Вообще‐то ей даже нравилось заниматься такими подсчетами, но теперь они вдруг показались мелочными.

Поцци растерянно взглянул на девушку.

– Сагезе увидел в вашей тетради. Вы ее оставили рядом с саквояжем, когда оперировали Лючию.

– Он рылся в моих записях?

– Он не хочет, чтобы вы его победили, – пожал плечами Поцци.

Нора хмыкнула: какая уж тут победа. Слишком многие преподаватели не любят студенток, чтобы допустить такое. И все же…

– Он и правда обеспокоен?

– Все обеспокоены, – скривился Бартоломео. – Вы же провели вскрытий больше всех. Когда Перра вручит свою премию…

– Другие профессора ни за что не согласятся отдать премию мне, да и я в любом случае не позволила бы себе ее принять. И без того все кругом считают, что я сюда по блату пробралась, – заявила Нора. И, помолчав, добавила: – Мне бы хотелось помочь Лючии.

Подбородок женщины задрожал, а голова слабо склонилась набок.

– Ее муж недавно приходил. Тогда она была поспокойнее. Боюсь, боли у нее становятся сильнее, – пояснил Поцци. – Вот почему я все еще здесь. Дважды пытался напоить ее опиумом, чтобы она могла хотя бы спокойно отойти, но оба раза ее вырвало.

Значит, Поцци сам переодел умирающую в чистую ночную рубашку и поменял простыни.

– Я могла бы дать ей небольшую дозу эфира, – предложила Нора. Четырех минут под ингалятором будет достаточно, чтобы боли прошли и Лючия уснула. – Вы мне поможете?

Напряженное лицо юноши немного расслабилось.

– С величайшей благодарностью, синьорина…

– Называйте меня просто Биди, – быстро сказала Нора. – Я бы предпочла, чтобы ко мне обращались как к остальным.

Он скорчил гримасу.

– Биди – это как‐то…

– Ну тогда Элеонора. – Так ее называл Перра, почему бы и Поцци не делать то же самое. Они в больнице, а не на званом ужине. У них с Дэниелом и Хорасом было принято обращаться друг к другу без пошлой подчеркнутой любезности, и Норе не хватало строгой учтивости близких – хоть и не так сильно, как их самих.

– Элеонора, – кивнул Поцци. – Замечательное имя.

Пусть и не Нора, но уже чуть ближе к дружескому обращению.

– Медленно надавливай на грушу и старайся, чтобы не сработал рвотный рефлекс, – инструктировал Джефферса Дэниел, направляя руку медбрата чуть правее от горла ребенка.

– А разве нельзя как‐нибудь просто срезать эти пленки? – спросил Джефферс, глядя на забитые дыхательные пути с тем же беспомощным разочарованием, что и сам Гибсон. Младенец, лежащий на кровати, пытался заплакать, но ему не хватало воздуха даже на всхлип.

– К ним и прикасаться‐то нельзя. Их не срезают и не отдирают, а только осторожно отсасывают, потому что от резкого удаления образуется обильно кровоточащая язва, и кровь может попасть в легкие.

Джефферс вытащил шприц-грушу и отодвинулся от маленького пациента.

– И что же тогда можно сделать?

– Можно прикладывать к шее припарки и переворачивать пациента на живот, чтобы слизь выходила, – раздался позади них властный голос, и Дэниел глубоко вздохнул, прежде чем повернуться. Но Сайлас Викери, заведующий хирургическим отделением, продолжал говорить, и притом все громче: – И нельзя класть больного в палату, чтобы он заражал других детей, а также нельзя взрезать горло и вводить канюлю в трахею, которая только еще сильнее забьется слизью.

Гибсон сдержался и не ответил, но ободряюще улыбнулся матери ребенка, которая недвижно замерла с другой стороны кровати и успокаивала себя, большим пальцем одной руки выписывая круги по пухлой ладони другой. Взгляд ее тревожно метался между ним и Викери.

– Мы почти закончили, миссис Томпкинс, – сказал Дэниел, продолжая улыбаться. – Потерпите нас еще немного. Ваш мальчик будет дышать, пока в трубке будет чисто, но, боюсь, ручки ему придется оставить привязанными. – Взяв у Джефферса шприц, он снова откачал слизь из канюли в горле малыша, но теперь получилось всего полкубика. Выплеснув содержимое шприца в стоявший рядом лоток, он свободной рукой провел прохладной салфеткой по лбу ребенка. – Если руки освободить, он тут же вытащит трубку.

– Я жду ответа, Гибсон, – рявкнул Викери.

– И вы его получите, – ровным голосом произнес Дэниел, по-прежнему не сводя глаз с пациента. – Но позже. Сейчас от меня требуется полная концентрация. – Он протер шею ребенка и проверил повязки, удерживающие канюлю на месте, хотя ярость Викери за спиной сгущалась в воздухе, словно надвигающаяся грозовая туча. – Следи за большими пальцами, – предупредил Дэниел, когда Джефферс начал осторожно