Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Она положила голову мне на плечо.

— И не на лесоповале, — добавил я. Но уже про себя.

Фуразолидон начал работать уже на следующие сутки после начала приёма. Инфекционисты диву давались, продолжая выпаивать больных малыми дозами глюкозно-солевых растворов. Для них всё это было в новинку — обычно изнуряющие диарея и рвота в этом времени приводили к обезвоживанию и смерти. На консилиуме было решено назвать новый экспериментальный препарат Удержином, потому что он удерживал в измученных организмах такую важную и нужную воду, а Березин сообщил, что методика и формулы Зайцева уже были во Всесоюзном институте экспериментальной медицины, вместе с Тамболом и фенилэфрином, который решено было назвать вполне по-советски, лаконично и понятно: «Капли от насморка». Из Москвы же пришли и ответные новости о том, что эти капли в соединении с протарголом уже были испытаны в Боткинской, Первой Градской и в инфекционном стационаре на Соколиной горе, а результаты впечатлили учёный совет настолько, что решение о промышленном выпуске препарата приняли в тот же самый день, как толькр свели и изучили статистику.

По Тамболу такого решения ждали со дня на день — антигистаминных средств не хватало катастрофически, но допустить ошибки, как поведал Андрей Ильич, было нельзя. В письме от профессора ВИЭМ с забавной фамилией Карасик было указано, что комиссия постановила дождаться выздоровления каждого из семисот пятидесяти восьми пациентов, прежде чем дать добро на производство препарата. Задержка немного расстроила, но зато радовала выборка: больше семи сотен человек — это гораздо лучше, чем пара десятков здесь, в Тамбове. Можно было ожидать, что в следующем году Тамбол появится в аптеках и больницах, в военных и тыловых госпиталях. И станет весомым вкладом старого русского химика Юрия Серафимовича Зайцева, которому и было приписано очередное авторство, в нашу Победу.

О том, что Удержин, Тамбол, пенициллин и капли для носа — не просто лекарства, а оружие, ничуть не слабее реактивных миномётов, я тогда не думал. Как и о том, что «большая фарма», как говорили в моём времени, это один из самых опасных и криминализированных бизнесов. Очень, очень зря.

— Николина к Николай Сергеичу! — пролетело по коридору. — Срочно!

Я шёл из аудитории, где завершилась последняя лекция по сосудистым швам. Шёл радостный, довольный, потому что сегодня торжественно закрыли группу «Айболитов» в связи с некомплектом — последние пятеро по результатам тестов были переведены в «Базаровы». Которых, в свою очередь, осталось меньше трёх десятков. Как ни амбициозно это звучало, школе имени Николая Ивановича Пирогова удалось за неполных три недели превратить полсотни нигилистов и ветеринаров в Парацельсов, великих врачей. Хотя, к чёрту ложную скромность! Великих, в самом деле великих! Если любой из «пироговцев» обучит хотя бы части методик своих коллег, если они начнут работать, применяя полученные знания, то статистика в войсках начнёт говорить сама за себя. И за нас тоже. Пусть до двух процентов летальности, которые уверенно продолжали сохраняться у нас в «четырёхсотом», остальные госпиталя доберутся не скоро, но доберутся же! По крайней мере, точно имеют все шансы. А в том, что каждый из врачей по-настоящему горел энтузиазмом и болел за свое дело, сомнений не было никаких. И в кабинет директора-главврача я вошёл, как обычно постучав и дождавшись приглашения, с улыбкой на лице. Не успев удивиться тому, как напряжённо прозвучало привычное «Войдите!» Покровского.

В кабинете за приставным столом сидел хмурый Березин. За его спиной товарищ Сталин смотрел на меня с портрета тоже безо всякого удовольствия. Вася Васин, стоявший слева за дверью, кивнул как-то нервно, необычно. Николай Сергеевич поднял глаза от каких-то листков, которые держал в руках, и посмотрел на меня.

— Что случилось? — я остановился, не успев пройти и присесть за стол, по левую руку от главврача, напротив старого чекиста, туда, где сидел обычно.

В том, что что-то совершенно точно случилось, сомневаться не приходилось.

— Задница случилась, Ваня, — неожиданно откровенно признался Покровский. И махнул нервно, приглашая меня к столу. — Сядь, не маячь. И так уже… намаячил.

Андрей Ильич ни слова не сказал, не пошевелился даже. И это было необычно, и от этого тревожно.

— На, изучай, — главврач передал мне листы. Я заметил, как дрогнула его рука.

Документ был самый настоящий, со штампами и подписями, с пометками на полях. От руки было написано: «Вх/№ 1711/с». Наверху стоял штемпель «Сов. Секретно», в левом верхнем углу отпечатано на машинке: «Экз. единственный».

Шапка весомо сообщала: «Первому секретарю Тамбовского обкома ВКП(б) тов. ЛОГИНОВУ Н. А.». По центру значилось: «ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА». Я покрутил шеей, которая неожиданно будто одеревенела, и вчитался.

'Довожу до Вашего сведения информацию о выявленных мною фактах, вызывающих серьёзную тревогу за состояние идеологической и научной работы в Школе военных хирургов, развёрнутой при 400-м сортировочно-эвакуационном госпитале г. Тамбова.

Будучи командированным Главным военно-санитарным управлением Красной Армии для инспекции и оказания практической помощи указанной Школе под видом прохождения обучения в ней, я, военврач первого ранга Браверман Аким Михайлович, считаю своим партийным долгом сообщить о положении, сложившемся вокруг деятельности военврача второго ранга НИКОЛИНА И. Н., исполняющего обязанности главного практика и методиста упомянутой Школы'.

Тут одеревенела не только шея. Но ниже преамбулы оставалось ещё много текста, и я продолжил, перейдя в тому абзацу, который был обозначен как «Существо вопроса». От казённых формулировок начиналась изжога. Или от пресловутого существа вопроса.

«Вышеназванный Николин И. Н., будучи официально утверждённым в должности приказом директора Школы Покровского Н. С., систематически протаскивает в практику советской военной медицины методы, не имеющие не только теоретического обоснования, но и санкции вышестоящих инстанций. Прикрываясь словами о каком-то „практическом опыте“, полученном в том числе во время его нахождения на территории, временно захваченной гитлеровцами, Николин насаждает в Школе чуждые советской медицинской науке приёмы, выдавая их за передовые достижения».

Вот это да. Вот это документик. С такими формулировками мне о лагере, пожалуй, только мечтать остаётся. Тут от каждого абзаца так и веяло высшей мерой социальной защиты… Некоторые слова и выражения, отбитые на машинке, были подчёркнуты красным карандашом, и о том, кто же именно их подчёркивал, думать не хотелось.

'Выявленные факты вредоносной антисоветской деятельности (изложены мною кратко):

Пропаганда кустарных и антинаучных методов оказания медицинской помощи.

Николиным, в числе прочего, неоднократно применялись и применяются на раненых красноармейцах самодельные аппараты для «сращивания костей». Эти механизмы изготовлены кустарным способом, без официально утверждённых