Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Ты бы осторожнее был, Ваня, — неожиданно вздохнул Дед. — У него зуб на тебя, и преогромный. И дело не только в том, что ты напрямую отказываешься подчиняться его приказам.

— Я как-то думал, что приказ товарища Берии об организации учебного процесса для «пироговцев» будет поважнее, — хмуро всмотрелся я в лицо старого чекиста, выглядевшее холодным даже в тёплом жёлтом свете фонарей.

— Правильно думал. Но о руководящей роли партии забывать тоже нельзя. И если он продолжит приносить в клювике доказанные и подкреплённые свидетельскими показаниями сведения о твоих антисоветских высказываниях, то даже мы с Семёном Трофимовичем вряд ли сможем что-то сделать.

— А чего я такого сказал? — вроде, мы и пересекались-то с Браверманом всего пару раз за неделю.

— А чего ты сказал, никого не волнует, Ваня. Есть пятеро среди курсантов, то есть студентов, что подпишут любую чушь, просто из-за того, что спорить и перечить старшим по званию не приучены. Есть тропка к первому секретарю, которую тот старший пока только начал пробивать. Я, возможно, уже завтра буду знать, чего и как он там напел Николаю Алексеевичу. И, вероятно, сам чего-нибудь напою. Но ты будь, пожалуйста, внимательнее. Во всём. И если твои порошки внезапно, — выделил он слово, — вместо запора устроят понос, или наоборот… ну, сам понимаешь, короче, то это вполне может быть расценено не как ошибка при испытаниях, а как целенаправленная диверсия.

Левая бровь у меня поползла вверх сама собой.

— Просто будь осторожнее, Ваня, — вздохнул куда тяжелее Дед, спускаясь по ступенькам. И пропадая в декабрьской тьме.

— Чего хмурый такой опять? — с тревогой спросила Оксана.

Я пришёл, повесил на гвоздик шинель, снял валенки и сел на табуретку прямо в крошечной прихожей, продолжая думать о том, что сказал мне Андрей Ильич.

— Жизнь такая, — ответить получилось не сразу.

— Как говорили древние, «жизнь такова, какова она есть, и более никакова», — она опустилась рядом, глядя мне в глаза. — И всю её всё равно не изменить.

— Всю-то и не надо, — проговорил я, глядя мимо неё, на новую обналичку двери, на светлые дощечки, гладко оструганные, зашлифованные, наверное, шкурочкой и покрытые прозрачным лаком. Думая невпопад о том, что в моём прошлом будущем «обналичкой» в последнюю очередь называли именно эти дверные косяки. И что за косяки с обналичкой тогда спрашивали очень строго, и ещё хорошо, если только полиция.

— Ва-а-ань, — протянула Оксана, кладя ладони мне на щёки, поворачивая моё лицо так, чтобы оно смотрело не на дверь, а на жену.

— Да чего-то просто устал немного, — попытался привычно отбрехаться я, пробуя придать физиономии более «домашнее» выражение.

— Это ты «Айболитам» в школе будешь рассказывать, — не поверила она. — Они тебе все поголовно в рот смотрят, всему верят, чего ни скажи.

— Не все, выходит… Так, не успела поправиться, а уже на полу сидишь? Ты же хоть и военный, но всё-таки врач, сама говорила! По циститу соскучилась? — интриги и потенциальная угроза лагерей — это не повод морозить молодую жену на сквозняках.

— Вот, теперь уже узнаю своего военврача второго ранга! — довольно улыбнулась она, поднимаясь, опершись на мою руку. — Забота о личном составе — первоочередная задача командира!

— Резонно, — согласился я. — А ты, раз дома командуешь, давай меня чаем потчевать. Не подвёл нюх Андрея Ильича? Яблочное Зина варила?

— У этих нюх, как у овчарок, — недовольно отозвалась жена. — Таких со следу не сбить. Яблочное, ага, с вишнёвым листом, мятой и гвоздикой. Тройной варки.

— Тройной? — что-то новенькое. Я из тройных знал только хирургический узел. Ну, и одеколон ещё.

— Ага. Это когда сироп до кипения доводишь, а потом остужаешь часов пять-шесть и сызнова кипятишь. И так три раза. Дольки яблочные прозрачные аж делаются, а души-и-истые!..

Она даже зажмурилась, но накладывать в мисочку солнечно-карамельную красоту не перестала. И варенье на самом деле оказалось волшебное.

— Москвич пакостит? — спокойно, как о чём-то незначительном, спросила жена, подавая мне второй стакан чаю.

— Пока только нацеливается, — кивнул я, подцепляя ложечкой дольку яблока.

— И высоко ли метит? — уточнила Оксана, беззвучно отпив из своего стакана.

— Это как посмотреть. Если по городу и области, то вроде как выше и некуда…

— Логинов? — прищурилась она.

— Он, — снова кивнул я. Странно, но то, что едва ли не до изжоги испортило настроение на школьном крыльце, здесь, дома, казалось не таким тревожным. Видимо, и в самом деле стены помогали. Или вот эти серые глаза напротив.

— Однако… — отодвигая чай, протянула жена. — И чего думаешь?

— А чего тут думать? — удивился я. — Работать надо, людей учить. Думать некогда.

— Думать некогда только тому, кому нечем, — продолжала делиться неожиданной мудростью моя стальная военврач. — А остальным-прочим, особенно женатым мужчинам на руководящих постах и ответственных участках, надо как-то учиться изыскивать варианты. Иначе враг опередит.

— Какой враг-то, ты чего хоть? — вот уж кем-кем, а врагом я товарища Бравермана точно не считал. Возможно, зря.

— Скрытый, — голос её был негромким, но звучал твёрдо. — Тот, который страшнее этих, с пушками и винтовками. Тот, кто сможет не только тебя самого очернить, но и всё твоё дело опоганить.

— Это как?

— Ну, как с товарищем Вавиловым, например. Всё, что он до прошлого года сделал, запретили. Под корень, сразу, одним днём. Его самого, Левита и Агола арестовали. А в этом году, говорят, и Карпеченко взяли. И всё, — она говорила тихо, склонившись ближе ко мне. Перед началом пояснения заведя патефон и опустив иглу на пластинку, так, чтобы слышно на кухне было в основном Петра Лещенко, задушевно так предлагавшего «на минуточку прилечь и отдохнуть».

Я задумался значительно серьёзнее, потому что жена совершенно точно была права. О том, что советская генетика будет реабилитирована, как и её отец, Николай Иванович Вавилов, мне было известно. И это немного обнадёживало. В отличие от того, что сам академик был реабилитирован через десять или пятнадцать лет после смерти в лагере. Он не был расстрелян, умер своей смертью, кажется, от болезни. Но в лагере. А генетика была признана сперва лженаукой, а потом уж и вовсе продажной девкой империализма. И прошло много времени до тех пор, пока работы великих умов, прерванные партработниками и людьми менее талантливыми, зато более политически грамотными, были возобновлены.

— Паршиво, — негромко сказал или даже подумал вслух я.

— Всякое бывает, Ваня, — вздохнула Оксана. — Я привыкла. Почти привыкла. И мне очень обидно было бы потерять теперь то немногое, что у нас есть. Снова…

Я подвинул ближе к ней табуретку, обнимая жену.

— Многое,