Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Морепродукты. Отлично. Значит, к грыже мне сегодня в довесок идет аромат рыбного рынка в августе.
Я поставил коробку на бетон и прочитал маркировку. «Щупальца глубоководные (маринованные во тьме)». Ниже мелко: «Хранить вдали от источников света и надежды».
— Конечно, — кивнул я. — А подавать к пиву.
Вторая коробка гремела банками. «Икра донных соглядатаев. НЕ СМОТРЕТЬ В БАНКУ ДОЛЬШЕ 3 СЕК». Кто-то от руки дописал шариковой ручкой: «серьезно».
Третья дышала. Ну, не дышала, но внутри что-то шевелилось и скребло по картону. «Крабы-отшельники (бездомные, агрессивные)».
— Бездомные и агрессивные, — повторил я. — Ребята, я вас понимаю как никто. Меня в октябре тоже из общаги выселили.
Дальше пошел нормальный товар: хлеб, молочка, блок сигарет, канистра соляры для генератора. Я таскал, ставил, снова таскал и вслух прикидывал, сколько стоило бы нанять грузчика и почему эта мысль до сих пор не пришла в голову Директору.
Хотя чего гадать. Грузчику надо платить, а я и так тут живу. Эффективный оптимизатор, мать его.
Накладная нашлась под стрейч-пленкой на самой верхней коробке, приколотая степлером прямо к картону. Мокрая, но читаемая. Я развернул ее и пошел по строчкам, тыкая ручкой в каждую позицию, как учили на первом курсе логистики.
«Тушенка из левиафана, 48 банок». Есть, четыре коробки.
«Пена морская (плоть русалок), 12 уп.» Есть, пахнет хозяйственным мылом.
«Крабы-отшельники». Есть, скребутся. Спасибо, что хотя бы не матерятся.
«Молоко 2,5%, 30 шт.» Есть, слава богу, хоть что-то для бабулек.
Последняя строчка стояла отдельно, без штрих-кода и без цены. Просто квадратные скобки и текст.
[БРАК. ПОДЛЕЖИТ УТИЛИЗАЦИИ МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ]
Я пересчитал коробки. Потом строчки. Потом коробки еще раз.
Все сходилось, лишняя единица товара в наличии отсутствовала. Кто-то на терминале вписал позицию и не положил.
— Местный персонал тут я и Котя, — сообщил я накладной. — Котя утилизирует исключительно сосиски. Так что брак ваш, ребята, где-то потерялся по дороге. Не мои проблемы.
Я сунул бумагу в карман жилетки и вернулся к поддону. Под пленкой в углу стоял тот большой ящик, который я заметил ещё на входе в лифт. Здоровый, падла, и весил он, судя по тому, как просела под ним доска, килограмм двести. Я толкнул его плечом. Не сдвинулся. Ладно, этот пусть стоит, у меня спина одна и без гарантии.
Где-то на десятой коробке я заметил, что дышу тяжелее обычного.
Воздух на складе всегда сырой, но сейчас он стал густым, как кисель. Каждый вдох отдавался на языке железом, а в горле солью, будто я не воздух глотал, а морскую воду через тряпку.
Я поставил коробку с молоком и посмотрел на ту, что рядом. На картоне росли кристаллы. Не иней, иней мелкий и белый. Эти были крупные, с ноготь, прозрачные, с гранями, и они прибавляли на глазах, как соль на веревочке в школьном опыте. Только тот опыт занимал неделю, а здесь хватало секунд.
Провел пальцем. Хрустнуло. Соль, обычная, на вкус. Я лизнул палец и сам себе за это сделал выговор.
Холод шел от бетона, снизу, через подошвы. Термометр на стене показывал плюс два, хотя пять минут назад стояло девять.
— Ну и ладно, — сказал я. — Холодильная витрина в зале все равно слабенькая. Считай, экономия на электричестве.
Прозвучало неубедительно даже для меня.
Поясница зудела. Не так, как после мешков с сахаром, а таким мелким, противным зудом, словно в окошко стучит кто-то с шестью пальцами. Я потер спину и решил, что первую партию товара пора нести в зал. Не потому что страшно, а потому что молоко портится.
Взял две коробки, покрепче, с тушенкой из левиафана. Что бы под этим не подразумевалось, банки по размерам стандартные. Подошел к двери.
Дверь была закрыта.
Я ее не закрывал. Я вообще никогда не закрываю дверь на склад в шесть утра, потому что руки заняты, а ноги не такие ловкие, как у Коти.
Поставил коробки. Взялся за ручку. Ручка не поддалась, зато под пальцами оказалось что-то шершавое и мокрое.
Я включил фонарик и посветил.
По стальному листу, вокруг замка и по петлям, блестели ракушки. Серые, конусами, с зубчатыми створками на вершине, такие налипают на днища барж и на сваи пирса. Они росли прямо из металла, будто сталь для них была деревом. От них исходил тихий влажный хрустик, как если кто-то жует чипсы с закрытым ртом, много и очень старательно.
Пока я смотрел, три новых конуса вылезли на замочной скважине.
— Не-не-не, — сказал я. — Стоп. У нас ремонт двери в смету не входит.
На стеллаже у стены стояла старая швабра, которую я оставил здесь после прошлого беспорядка. Я схватил ее за черенок, перевернул и врезал по ракушкам.
Черенок отскочил. Ракушки даже не хрустнули. Зато створки на них дернулись и захлопнулись, все разом, с щелчком, и из-под них полезла слизь. Желтоватая, тягучая, с запахом протухшей рыбы, которую забыли в пакете на балконе в июле. Она текла по щелям двери, заливала стык между полотном и коробкой и там застывала, серея, как строительный герметик.
Я ударил еще раз. Черенок треснул. Слизи стало больше.
— Понял. Понял, — я отступил и вытер руки о джинсы. Джинсы были новые, те самые, купленные по совету Леры. Внутренний бухгалтер всхлипнул.
Лампы дневного света над головой перестали гудеть.
Тишина продержалась секунды две. А потом из шахты подъемника пошел звук. Пиииип. Пауза, длинная, с эхом вниз, в коллектор. Пиииип.
Гидролокатор. Я такое только в кино слышал, про подлодки. Точное, ровное, будто кто-то внизу измерял расстояние до меня и остался доволен результатом.
Уши заложило. Я сглотнул, подвигал челюстью, как в самолете при посадке, не помогло. Давление росло, воздух давил на грудь, и я сообразил, что стою, чуть согнувшись, будто на мне килограмм двадцать невидимого груза.
С потолка капнуло. На щеку, потом на плечо. Я слизнул с губы. Соль, опять соль, как рассол.
Лампы мигнули и зажглись снова. Синие. Не электрически-синие, а глубокие, с зеленью, живые, каким светятся медузы в аквариуме и планктон в ролике, снятом на телефон с яхты. Свет пульсировал, медленно, в такт этому «пиииип», и в нем мои руки казались руками утопленника.
И вот тут в голове щелкнуло.
«ФА-А-А. ФА-А-А.»
Сука, только два гудка! Я стоял, думал