Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Гул. Лязг. Банки катились по всему складу, хлеб рассыпался, и на секунду стало тихо. Только пиииип из шахты и капель с потолка, соленая, в такт.

Из-под стеллажа с щелчком выскочила нога. Потом вторая. Потом я услышал стук… тот самый, с которым маленькая клешня ставит на бетон банку левиафана, аккуратно.

Уверен, что этикеткой вперед.

Большая клешня появилась сбоку, раскрылась, обхватила уголок полки и сжала. Металл разошелся со скрежетом. Стеллаж развалился на две части, и краб поднялся из-под них, стряхивая с панциря хлеб. Целый, зараза, вообще без единой царапины, только один ценник оторвался и уплыл в пене от колы.

Я отступал до тех пор, пока лопатки не встретили стальную дверь. Мокрую, шершавую, в ракушках. Слизь холодила спину сквозь жилетку.

Свет пульсировал синим. Уши давило так, что собственное дыхание я слышал, как через подушку.

Краб приближался, жвалы клешни широко распахнулись. С кончиков капало.

И тут дверь за моими плечами с грохотом дернулась, больно ударив меня по лопаткам. Словно со стороны коридора, за ракушками и слизью, по ней мощно так прилетело.

Я от неожиданности вжался в металл, не поняв сначала, что происходит. Грохнуло еще раз, глухо, будто в дверь с той стороны ударили чем-то тяжелым, словно тараном. Ракушки у моего уха хрустнули, две штуки отвалились и упали на бетон.

Что-то начало мощно давить на дверь снаружи, и дверная коробка застонала. Сталь у петель начала медленно, со скрипом, идти волной.

Дверь выгнулась внутрь.

Не согнулась, а именно выгнулась, как крышка на консервной банке, которую надули изнутри. Ракушки посыпались с нее градом, рассыпаясь по полу. Петли взвыли…

Третий удар, мощнее двух предыдущих! Я чудом успел откатиться в сторону. Стальной лист вместе с куском косяка, с бетонной крошкой и арматурой сорвался со своего законного места. Дверь просвистела рядом с ногой, ударила краба в большую клешню и с грохотом рухнула ему под ноги.

В проеме, среди пыли и обрывков слизи, стояла Швабра. Худая, в моей толстовке до колен, в синей жилетке поверх нее, с маркерным бейджиком «ШВАБРА. Стажер». Мокрые волосы, две черные шишки над лбом, голубые удивленные глаза. В руках пусто.

Глаза у меня в тот момент, наверное, вылезли из орбит не хуже, чем у краба. А про то, что случилось с глазами краба, лучше промолчать, потому что стебельки у него встали дыбом и задрожали, и выглядело это, как бы помягче, очень интимно.

Стажёр посмотрела на меня. Потом на краба. Потом снова на меня, чуть склонив голову, будто спрашивала, тот ли это склад.

— Я сказал: подсобка, три засова, никому не открывать, — выдавил я. — Особенно мне. Я четко помню.

Швабра секунду подумала, а потом просто пожала плечами.

Тварь шагнула к ней. Восемь ног перестроились, щелкая, панцирь с ценниками накренился вперед. Большая клешня раскрылась, и я услышал, как хитин скрипнул на суставе.

— Швабра, назад! — крикнул я, потому что больше кричать было нечего.

Клешня выстрелила ей в горло. Быстро, куда быстрее, чем он резал стеллаж…

Швабра подняла руки и перехватила ее на подлёте.

Просто взяла, ладонями за обе «кусачки», за самые кончики, как берут длинный багет в магазине, чтобы не помять. Клешня остановилась в десяти сантиметрах от ее шеи. Хитин заскрипел. Краб надавил, ноги проскользили по мокрому бетону, и… и ничего не произошло.

Она смотрела на клешню без интереса. Так смотрят на дверь, которая заклинила.

Потом плечи чуть сдвинулись, и она начала разводить «кусачки» в стороны.

Я где-то читал, точнее, видел ролик в три часа ночи, когда не мог заснуть, про пальмового вора. Краб такой, гигант, кокосы ломает. Сила сжатия три тысячи ньютонов, больше, чем укус льва. Но у всех крабов один секрет: мышца, которая сжимает клешню, огромная, а та, что разжимает, крохотная, для галочки. Поэтому опытный рыбак держит краба за клешню, зажав ее, и тот ничего не может сделать.

А вот разжать клешню, когда краб ее сжимает, уже другое. Это как пытаться раздвинуть тиски, которые кто-то закручивает с другой стороны.

Швабра открывала. Спокойно, бесстрастно, без единого звука, и хитин на суставе стал белеть, как палец, когда сгибаешь его не туда…

Треск разошелся по складу, сухой и громкий, как выстрел из пневматики. Клешню краба у основания «кусачек» пронзила глубокая трещина.

Краб рванулся назад. Вырвал искалеченную клешню из ее ладоней, отпрыгнул, шипя, из-под панциря пошла пена. Стебельки глаз вертелись, как антенны в бурю.

Швабра вытерла ладони о жилетку.

Он атаковал снова, но уже не в горло. Клешня ушла вниз и обхватила ее за талию. Сомкнулась. Та самая клешня, которая только что резала стальные стойки, как стебли сельдерея. Обхватила и сжала.

Я заорал. Не помню что. Помню, что схватил обломок черенка и побежал, и лупил его по панцирю, по ценникам девяносто восьмого года, по этому лоскуту жилетки, и черенок треснул в руках, а я все лупил и орал что-то про акты списания.

А потом я осознал, что клешня не двигалась. Она сжималась вокруг Швабры, скрипела, хитин ходил ходуном, но толстовка даже не порвалась. Краб надавил снова. Пена полезла из-под панциря сплошным потоком. Он надавил в третий раз, всем телом, ноги упёрлись в бетон… но с тем же результатом, с каким я мог бы попытаться перекусить рельсу.

Швабра молча смотрела на клешню у своей талии, наклонив голову набок.

Затем взяла ее. Двумя руками, маленькими, с бледной кожей. Задумалась на секунду. И с сухим хрустом резко развела половинки в противоположную сторону, сложив сустав внутрь, куда он не сгибался с момента сотворения крабов. Потом отодвинула от себя, как отодвигают чужую руку, которая мешает пройти.

Я застыл. Обломок черенка выпал из пальцев.

Краб заревел. Не уверен, что обычные крабы умеют, но этот умел. Низко, влажно, с пузырями, ноги молотили по бетону, как двадцать барабанщиков, панцирь дергался из стороны в сторону.

Швабра перехватила клешню поближе к основанию, у панциря, и потянула.

Просто потянула, без рывка. Плечи чуть назад, локти вниз, будто вытаскивает застрявшую полку из шкафа.

Хитин крякнул, треснул, разошелся, и клешня отделилась от тела с тем звуком, с которым отрывают ножку у жареной курицы. Из раны хлынуло синее. Светящееся, как жидкость из сломанной глоу-палочки.

Клешню Швабра положила на пол. Аккуратно, чуть в сторонку, чтоб не мешалась.

Краб попытался уйти. Развернулся к шахте, к платформе, к своей темноте, ноги поскользнулись в синей жиже и коле.

Швабра