Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Да, действительно, так нередко бывает. Но именно в этих случаях мы и говорим, что человек, решавший задачу, не занимался научной деятельностью и не создал ничего нового.

— Но ведь он же приложил схему к новой области?

Здесь все дело в смысле слова «новой». Чтобы обсуждать эти вопросы, надо различить актуальный и потенциальный охват предметных областей знаниями.

Мы могли вырабатывать некоторое знание и соответствующие ему схемы рассуждения на какой-то ограниченной группе объектов, к примеру от А до С; но полученное таким образом знание оказалось таким, что оно описывало так же еще и целый ряд других объектов, скажем, от D до Р. Поэтому фактически все эти объекты потенциально были уже охвачены нашим знанием, хотя их актуальное исследование еще не проводилось. И следовательно, по поводу применения этого знания к объектам D… Р мы не можем сказать, что это было его применение к новым объектам. Наоборот, по определению [объекта] мы будем считать новыми для данного знания только те объекты, которые потребовали изменения или выработки новых схем. В первом случае так называемыми «новыми» будут единичные объекты из старой объектной области, а не новый по своему типу объект. А действительно новым будет только тот объект, который вы будете сводить к уже известным объектам путем особых, созданных вами мыслительных процедур.

§ 10. Множественность описаний предметов

До сих пор, рассматривая структуру науки, мы брали лишь одно описание каждого объекта. На самом же деле в человеческой деятельности, а вместе с тем и в сфере науки, каждый объект имеет множество различных описаний. Все они отнесены к этому одному объекту, и поэтому постоянно встает вопрос об их отношениях друг к другу и об их объединении в рамках какого-то единого знания об этом же объекте. В связи с этим в сфере науки разворачивается множество особых проблем и возникают многочисленные теоретические движения.

Когда мы имеем дело с простыми атрибутивными описаниями объекта, то нетрудно решить эту задачу путем чисто механического соединения их друг с другом союзом «и». В таких случаях мы можем говорить, что наш объект есть одновременно и А, и В, и С. И очень часто так можно поступать. Но есть вместе с тем достаточное число случаев, когда это уже невозможно. Особенно явственно это обнаруживается, когда с помощью первой процедуры в первом движении мы получаем знание о том, что исследуемый нами объект есть А, а в другом движении мы получаем, причем с такой же степенью достоверности, что наш объект есть не-А. В этих случаях соединить наши знания механически посредством союза «и» уже невозможно.

Например, сравнивая между собой движения двух тел, мы говорим, следуя одной процедуре, что их скорости равны, а следуя другой процедуре, что их скорости не равны. И обе процедуры при проверке оказываются совершенно правильными. Но все равно остается задача синтеза одних и других представлений. И мы должны обсудить вопрос, как это можно делать и как это делается.

Каждый объект имеет несколько различных описаний. Но если их несколько и они действительно отнесены к одному объекту, то каждый раз встает задача их синтеза. Здесь правомерно поставить вопрос: синтеза чего? Самих описаний или же содержаний, фиксируемых в них, то есть фактически выражающих их онтологические структуры, или же синтеза сторон в самом объекте?

Ответить на эти вопросы не так-то просто. И чтобы это сделать, нам придется прежде всего более подробно разобрать те эмпирические случаи, в которых отчетливо проявилась эта процедура[55].

Исключительно ярким примером таких антиномий может служить задача с качением двух насаженных на одну ось кругов, которая была поставлена в псевдоаристотелевском сочинении «Проблемы механики»[56].

Представьте себе, что перед нами два круга различного радиуса [r и R] с общим центром[57].

Рис. 10

И представим себе далее, что мы начинаем как бы катить большой круг по плоскости. Мы продолжаем эту процедуру до тех пор, пока большой круг не повернется точно на 360° и не выложит из точек своего касания плоскости линию AВ, равную по длине его окружности. При этом очевидно, что маленький круг тоже повернется точно на 360° и тоже (подобно первому, большому кругу) выложит из точек своего касания линию А₁В₁, по-видимому так же равную длине его окружности.

Нетрудно выяснить, что линии AВ и А₁В₁ равны друг другу и, следовательно, равны также и длины этих двух окружностей — большой и маленькой. Вместе с тем очевидно, если мы будем применять обычные процедуры измерения, что длины этих двух окружностей не равны друг другу.

Так мы приходим к антиномичной паре суждений. Эта проблема, поставленная примерно в IV или III веке до нашей эры, обсуждалась на протяжении двух тысяч лет, и даже еще Галилей в своей работе «Беседы и математические доказательства…» совершенно серьезно обсуждает ее и не может понять, в чем же дело[58]. Интересно отметить, что он обсуждал ее не как проблему антиномий в употреблении знаковых изображений, а как проблему почти реально предметную, ибо говорил о том, что окружность большого круга как бы «проскальзывает» своими точками по плоскости — в то время как окружность малого круга действительно лишь касается своей плоскости.

Важно также понять, что уже древние греки в период, когда только появилась эта антиномия, поднялись до такого уровня мышления, что понимали относительность так называемого здравого смысла и знали, что на него нельзя опираться. Они очень хорошо понимали разницу между явлением и сущностью, или действительностью бытия, обнаружив это на самом разнообразном материале. Они знали, что больной желтухой воспринимает сахар как горькое, что палка, опущенная в воду, кажется как бы переломленной, хотя на самом деле это не так.

Поэтому они делали вывод, что истинное знание о бытии, о действительно сущем может быть получено только путем рассуждения, или мышления; только на него можно действительно опираться и только с его помощью можно решать проблемы. Поэтому и в решении приведенной выше антиномии с двумя кругами они могли рассчитывать только на рассуждение. Но понять, в чем же ошибочность первого рассуждения, приводящего к столь странному результату, они не могли. Поэтому оба рассуждения выступали для них как равнозначные. Ни одно нельзя было отбросить, над обоими надо было размышлять.

Приведенный мной пример может показаться вам несколько натянутым, ибо сейчас он уже не имеет того практического смысла, какой имел в период