Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис
Эта поистине библейская череда катастроф, совпавшая с худшей за пятьдесят лет региональной рецессией, уникальна в американской истории, и из‑за нее были куплены тысячи билетов в один конец в Сиэтл, Портленд и Санта-Фе. После ста лет притока населения 529 тысяч жителей, в основном средний класс, покинули агломерацию Лос-Анджелеса только в 1993 и 1994 годах. Отчасти в результате этого исхода средний доход домохозяйства в округе Лос-Анджелес упал на ошеломляющие 20 процентов (с 36 000 до 29 000 долларов США) в период с 1989 по 1995 год30. Опасения среднего класса по поводу разгневанных, отверженных низших слоев населения теперь уступают лишь страхам перед невидимыми тектоническими разломами и наводнениями, случающимися раз в сто лет. Тем временем сейсмологи Калтеха31 предупреждают, что Тихоокеанский рубеж только начинает свой давно назревший рок-н-ролл: катастрофа в Кобе может оказаться трехмерным превью Лос-Анджелеса образца 2000 года. А чумные суслики и пчелы-убийцы ждут своего часа.
Библейские катастрофы? 32
Более того, до сих пор неясно, является этот порочный круг катастроф простым совпадением или же несет в себе эсхатологический смысл. Может, это просто то, от чего статистики отмахиваются как от «эффекта Иосифа»33 фрактальной геометрии, – «обычная кластеризация катастроф»34? Может быть, это Последние Дни, как часто предсказывалось в жанре лос-анджелесской катастрофы в литературе и кино (от «Дня саранчи» до «Вулкана»)? Или природа в Южной Калифорнии просто просыпается после долгого сна? Как бы то ни было, миллионы жителей Лос-Анджелеса стали испытывать настоящий ужас перед окружающей их средой.
Землетрясение стоимостью 42 миллиарда долларов
Паранойя по поводу природы, конечно, отвлекает внимание от очевидного факта, что Лос-Анджелес сознательно поставил себя под удар. На протяжении поколений рыночная урбанизация противоречила здравому смыслу в вопросах охраны окружающей среды. Исторические коридоры лесных пожаров были превращены в пригороды с видовыми участками, зоны разжижения водно-болотных угодий – в пристани для яхт, а поймы рек – в промышленные районы и жилые кварталы. Монументальные инженерные сооружения заменили собой региональное планирование и ответственную земельную этику. В результате Южная Калифорния пожинает плоды трагедий – наводнений, пожаров и землетрясений, которые были столь же предотвратимы и столь же противоестественны, как избиение Родни Кинга35 и последовавший за ним взрыв на улицах. Не сумев сохранить естественные экосистемы, она также растратила большую часть своего очарования и красоты.
Но социальное конструирование «природной» катастрофы в значительной степени скрыто от глаз образом мышления, который одновременно навязывает ложные ожидания от окружающей среды, а затем объясняет неизбежное разочарование как доказательство злонамеренности и враждебности природы. Псевдонаука, стоящая на службе безудержной жадности, исказила восприятие регионального ландшафта. Южная Калифорния, в самом глубоком смысле, переживает кризис идентичности.
2. Глубокое Средиземноморье
Это ландшафт желания…. Больше, чем в любой другой регион с высокой концентрацией населения, люди приезжали в [Южную Калифорнию], чтобы потреблять окружающую среду, а не производить из нее.
Ни одно представление не укоренено так глубоко в сознании жителя Южной Калифорнии, как эгоцентричное убеждение, что Лос-Анджелес был бы Долиной Смерти, если бы не три великих акведука, перекачивающих украденную талую воду Сьерры и Скалистых гор на его лужайки и в бассейны. Город рекламируют как триумф таких суперинженеров, как Уильям Малхолланд, который создал реки в пустыне. Следствием этого прометеевского утверждения стала идея о том, что под искусственным ландшафтом скрывается нечто зловещее и бесплодное, неспособное самостоятельно прокормить даже малую часть нынешних людских масс. Как сказал Бойл Уоркман, один из пионеров в сфере недвижимости в Лос-Анджелесе:
Каждое дерево, каждая лужайка, каждая травинка в этом районе, в том виде, в котором они существуют сегодня, выращены искусственно, что стало возможно благодаря изобретательности человека, подающего воду туда, где в противном случае была бы безлесная пустошь36.
Хотя катастрофические засухи эпизодически представляли угрозу человеческой культуре в Южной Калифорнии, район Лос-Анджелеса на протяжении по крайней мере большей части голоцена (последние 11 тысяч лет) был «безлесной пустошью» не более, чем Валенсия или Лазурный берег (где столько же годовых осадков). Фактически самые ранние описания региона, дневники францисканских священников XVIII века, восхваляли его водные ландшафты и естественное плодородие.
«Вся почва черная и суглинистая и способна производить все виды зерна и фруктов, которые только можно посадить, – писал отец Хуан Креспи в 1769 году. – Мы шли на запад, все время по хорошей земле, обильно покрытой травой… Вся земля, которую мы видели этим утром, показалась нам восхитительной». Дневники отцов Франсиско Палоу и Педро Фонта также восхваляли cienegas37, «красивые реки» и долины, «зеленые и усыпанные цветами». Пересекая настоящие пустыни Соноры и Антигуа-Калифорния, эти средиземноморцы (родом в основном с Майорки) были рады наткнуться на знакомые дубовые саванны и «бесконечные кусты дикой розы в полном цвету». С их точки зрения, это была земля «хорошо орошаемая»38.
Однако три четверти века спустя англо-американских конкистадоров раздирали смятение и неуверенность. Бустеризм сосуществовал с иррациональным страхом перед засухой, и с 1850‑х по 1870‑е годы велись ожесточенные споры о том, является ли Калифорния Эдемом или бесполезной пустыней39. Моральный дух янки имел тенденцию то подниматься, то падать в зависимости от смены циклов влажных и сухих лет. Новые поселенцы обнаружили, что почти невозможно сформировать непротиворечивую картину этого капризного климата и изменчивого ландшафта. Как и в случае с другими фронтирными экологиями Нового Света, их описания колебались между образами сада и пустыни, плодородия и бесплодия40.
В самом фундаментальном смысле язык и культурное наследие подвели пришельцев. Английская терминология, характерная для влажного климата, оказалась неспособной точно передать диалектику воды и засухи, которая формирует средиземноморские ландшафты. Например, ни в коем случае арройо41 нельзя назвать просто долиной (glen) или лощиной (hollow) – это результат совершенно иных гидрологических процессов. У англосаксов часто не оставалось иного выбора, кроме как сохранить более подходящие испанские термины, хотя они и не смогли понять их более широкий экологический контекст.
Только открытие больших артезианских бассейнов – миллионы акро-футов подземных вод – в 1870‑х годах и последующий рост цитрусовой индустрии позволили беспрепятственно расцвести райскому видению Южной Калифорнии. Но и тогда ее сначала рекламировали как «субтропический» рай, который в нервном воображении переселенцев с востока вызывал кошмары малярийных болот с зелеными древесными змеями, свернувшимися в мшистых ветвях деревьев42.
В конечном счете железнодорожные рекламные агенты и промоутеры из Торговой палаты провели ребрендинг региона Лос-Анджелеса как «Нашего Средиземноморья! Нашей Италии!»43. На протяжении более ста лет эта средиземноморская метафора распылялась, словно дешевый парфюм, над сотнями коттеджных поселков, создавая искусственный ландшафт, прославляющий вымышленную историю, из которой было вычеркнуто подлинное индейское и мексиканское наследие. Низшая точка этого показного историзма, вероятно, находится на юге округа Ориндж, где бесконечно ровные ряды одинаковых таунхаусов с красной черепицей (версия архитектурного сталинизма для богатых) расположились на тупиковых улицах с названиями вроде Авенида-Севилья или Виа-Капри.
Более того, этот «средиземноморский» фасад лишь затруднил для
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 123 стр.