Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Описание костюма князя Василия тоже мнимое, потому что он не может быть иначе как в коротких штанах в 1805 году, за неимением длинных. Эта мнимость толстовских характеристик и в то же время их литературность, их словесная сказочность, а не так называемая художественная нарисованность была точно отмечена Вяземским, при разборе описания костюма Растопчина.
…К чему выводить en toutes lettres гр. Растопчина, лицо еще более известное и в Москве и в истории 1812 года? И выводя эту энергическую и резко выдающуюся личность, можно ли ограничиться некоторыми внешними приметами, как в виде, выданном от полиции, или отметкою о том, что он был в генеральском мундире и с лентой через плечо? Да он и был генерал и, следовательно, не мог быть иначе, как в генеральском мундире. В чрезвычайном собрании и в присутствии государя должен был он быть неминуемо и с лентой через плечо, как и все прочие, имевшие орденские знаки. Что это за характеристика? А между тем тут обнаруживается притязание или поползновение придать картине исторический оттенок. Вот что должно сбивать легковерного читателя и что, по моему мнению, нехорошо и непростительно (Кн. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе).
Когда Льву Николаевичу нужно дать, например, остранение смерти и войны, то ему нужно только детализировать ее, сделать не войну вообще и не убийство вообще, а убийство реального человека; причем Лев Николаевич, совершенно овладев приемом, может вызывать и осуществлять его с минимальными художественными затратами. Как пример приведу сцену ошибки Ростова с французом:
…Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидеть, кого он победил. Драгунский французский офицер одной ногой прыгал на земле, другой зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое, комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: je me rends (сдаюсь). Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова…
Дырочка становится протекающим образом, и поэтому она была отмечена современниками (Искра. 1869).
…Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказания, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но все то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает? – спросил он себя, отъезжая от генерала. – Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, все не то. – Что-то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И как я помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».
К стр. 106. Глава IV. Из «Искры» 1869 г.
Схематизм рисунка обнажает первоначальную семантику поступка Ростова, который Толстым замаскирован подробным психологическим анализом. Текст в этом и в следующем рисунке дан карикатуристом от лица Лаврушки:
Опять за сеном мы поехали, а мужичье это необразованное из Богучаровой, княжну Болконскую не пущают… Ну наш граф сейчас царап их по рылу… выпустили… За энто самое богатеющая княжна Болконская в них влюбилась – и мы, хоша тоже допреж сего были влюблены, тоже влюбились потому, одно слово, богатеющая.
К стр. 116. Глава V. Из «Искры» 1869 г.
Из карикатуры мы видим ощутимость толстовских деталей и тот план, в котором первоначально воспринималась идеология романа (сцена Лаврушки с Наполеоном).
Мы «звуча шлепанием копьем» на француза ходили – и граф взял в плен «француза с дырочкой» – и так ему жалко было энтого француза с дырочкой, «что хоша ему за него награду дали, одначе неясное чувство нравственно тошнило ему».
И так как меня опять, касательно этого первобытного блаженства, отпороли и в деревню за курами послали, то я и попался, как кур во щи, французу и с Бонопартом ихним говорил и турусы на колесах ему разные представил и Тьер все это прописал; но хоша француза и обманешь – графа Толстого никогда, так уж он меня, раскусимши, описал.
Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке…
Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше боятся нашего! – думал он. – Так только-то и есть всего то, что называется геройством? И разве я это сделал для отечества? И в чем он виноват со своей дырочкой и голубыми глазами?»
Как видите, весь смысл этого куска в том, что Толстой напал не просто на француза, а на француза с дырочкой на подбородке. Эта дырочка даже не деталь: она – метка, она замена детали, но меченый француз – это уже достаточно для возбуждения к нему жалости.
Детали, которыми восхищаются Кирпичников и т. д., взяты у Жихарева. И пока Толстой шел по Жихареву, у него был бытовой материал, за которым он следовал. Но и в этих местах характеристики платья, например, продолжают оставаться внебытовыми. Например, платье Наташи или платье Сони – это условное девичье платье вообще. Между тем костюм подростка 1805 года нечто весьма характерное. Но позднее, т. е. при переходе от «1805 года» к «Войне и миру», у Толстого не было бытового источника, как книга Жихарева, и это объясняется не тем, что Л. Н. Толстой не смог достать такого источника, а тем, что источник ему больше не понадобился. Художественный прием все больше и больше стабилизировался в романе, и манера изложения заменяла бытовую деталь, т. е. Толстой мог создавать художественную систему, которая очень сильно отличалась от обыденной системы, от обычной передачи действительности и которая тем самым могла быть воспринята и как историческая. Но для этой системы ему уже не нужно было исторических данных. Это нахождение нового составлялось в приеме остранения, т. е. выведения вещи из обычного восприятия; причем мы можем для выведения вещи из обычного восприятия изменить ее внешность, а можем и изменить способ передачи вещи.
Для усиления этого приема Лев Николаевич несколько раз повторяет определение. Точно так же, показывая появление адъютанта Мюрата и отправляя его обратно в бой, Лев Николаевич повторяет его характеристику, и эта характеристика тем самым выделяет мальчика. Она служит ему дырочкой на подбородке и закрепляет его. Тем же самым приемом Лев Николаевич дает и смерть Верещагина:
* Как здесь, так и в дальнейших параллельных текстах цифры, набранные петитом, указывают на тексты из исторических источников, повторенные и развернутые в романе Толстого.
* Сводка текстов не оставляет темных мест. Совершенно неясно, что же узнал Лев Николаевич от старика из сумасшедшего дома.
Заметим здесь повторение фразы: «молодой человек в лисьем тулупчике» – повторено 8 раз. Фраза: «Руби его!», взятая из источников, повторяется четыре раза.
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.