Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Как видите, даже в этом чрезвычайно пристрастном изложении Энгельгарда расстреливают не за подвиг против французов. Он погибает жертвой недоброжелательности крестьян. Мемуарист утверждает, что Энгельгард французов не убивал. Памятник же Энгельгарду в смоленском рву поставлен дворянами дворянину, а не русскими русскому.
Таким образом, в поступке Марии мы не наблюдаем типового явления. Точно так же нужно сказать, что и поступок Ростовых, отдавших свои подводы под раненых, – явление далеко не типовое и взято Львом Николаевичем из биографии Воронцова.
…По прибытии в дом свой на Немецкой слободе, в Москве, нашед там большое количество подвод, высланных из деревень его, села Андреевского, Владимирской губернии, для свода туда картин, библиотеки и разного рода драгоценностей, в обилии вмещавшихся в доме его предков, он приказал все это оставить в добычу неприятелю и обратить подводы на поднятие раненых воинов, которые не могли все, по огромному числу их, получать нужную помощь (Щербинин. Биография Воронцова. С. 65).
Интересно отметить, что это единственное заимствование, сделанное Толстым из очень большой книги, причем поступок Воронцова – сверхмиллионера – перенесен на Ростовых, которые жертвуют почти последним. Нужно тут отметить, кстати, что дворянство, действительно, в Москве потеряло много имущества и поэтому относилось к Растопчину отрицательно. Те историки литературы и историки просто, которые считают своеобразное изображение характера Растопчина у Л. Н. определенным историческим открытием, неправы, потому что мы имеем здесь типовое дворянское отношение, что можно доказать хотя бы показаниями Вяземского.
Во всяком случае нет сомнения, что негодница Москва была довольна увольнением Растопчина. При возвращении его в Москву, освобожденную от неприятеля, и когда мало-помалу начали съезжаться выехавшие из нее, общественное мнение оказалось к Растопчину враждебным.
Хозяева сгоревших домов начали сожалеть о них и думать, что, может быть, и не нужно было их жечь. Они говорили, что одна из причин, которая погубила Наполеона, заключается в том, что он слишком долго зажился в Москве. Пожар Москвы мог бы испугать его и вынудить идти по пятам отступающей нашей армии, которая с трудом могла бы устоять перед его преследованием. Как бы то ни было, но разлад между Растопчиным и Москвою доходил до высшей степени (Вяземский П. А. Собр. соч. СПб., 1883. Т. VIII. С. 79).
Я не буду цитировать текст богучаровского бунта, но все-таки должен отметить, прежде всего, первое явление: крестьяне у Льва Николаевича не расчленены и не думают. Они показаны чрезвычайно условно. Первоначально имел характер Дрон, но в переделке Л. Н. характеристику его уничтожил. Переделка Толстого характерна уже тем, что ее нельзя объяснить, например, сокращением, так как тексты почти одинаковой величины.
Переделка шла по другой линии.
Произведем же сличение текстов.
Староста Дрон имел у Толстого свою биографию и характер:
Дронушка 23 года тому назад, уже бывши старостой, вдруг начал пить, его строго наказали и сменили из старост. Вслед за тем Дронушка бежал и пропадал около года, обходил монастыри и пустыни, был в Лаврах и Соловецких. Вернувшись оттуда, он объявился. Его опять наказали и поставили на тягло. Но он не стал работать и тотчас же пропал. Через неделю он, изнуренный и худой, едва таща ноги, пришел к себе в избу и лег на печь. Неделю эту Дрон провел в пещере, которую он сам вырыл в горе, в лесу, и которую сзади себя он заложил камнями, смазанными глиной. Он шесть дней, почти без еды и питья, пробыл в этой пещере, желая спастись, но на седьмой день на него нашел страх смерти, он с трудом откопался и пришел домой.
Биография эта, как видите, индивидуальна.
Но она выкинута из корректуры самим Л. Н. Толстым и заменена другой характеристикой типового характера.
Лет тридцать Богучаровым управлял староста Дрон, которого старый князь звал Дронушкой.
Дрон был один из тех крепких физически и нравственно мужиков, которые, как только войдут в года, обрастут бородой, так, не изменяясь, живут до 60–70 лет, без одного седого волоса или недостатка зуба, такие же прямые и сильные в 60 лет, как и в 30.
Дрон вскоре после переселения на теплые реки, в котором он участвовал, как и другие, был сделан старостой, бурмистром, в Богучарове и с тех пор 23 года безупречно пробыл в этой должности (Война и мир. Т. III. С. 118).
Индивидуальный Дрон разрушил бы сцену с княжной, дав реальность мужицкой стороне.
Образ Платона Каратаева условен, более условен, чем солдаты у молодого Толстого. Но и они, как легко проследить в его военных рассказах, составлены из фольклора и говорят притчами и сказками.
Вероятно, это более характеризует литературную зависимость Толстого от «Солдатских досугов» Даля, чем от самих солдат.
Вместо этих сложных построений мы видим каких-то двух «длинных мужиков», совершенно условных.
Настроение Ростова, атакующего крестьян, дано на образах войны и охоты. Я приведу два параллельных момента: Ростов перед атакой и Ростов перед толпой крестьян.
I
Ростов, как на травлю, смотрел на то, что делалось перед ним. Он чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Ротмистр, стоя подле него, точно так же не спускал глаз с кавалерии внизу.
– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем.
– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…
II
– Я им дам воинскую команду. Я их попротивоборствую, – бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной, животной злобы и потребности излить эту злобу.
Не соображая того, что будет делать, бессознательно быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может принести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.
Николай Ростов у Толстого поступает, таким образом, с «благоразумной яростью», и весь эпизод представляет старый вариант рассказа о скифах, которые покорили своих рабов, вздумавших вооружиться, одним хлопаньем бича.
Крестьяне же у Толстого совсем ничего не думают, и действия их кажутся совершенно бессмысленными. Они бунтуют в тот момент, когда княжна предложила им хлеба. В чем же тут дело?
Дело тут совершенно не бессмысленное и могущее быть точно датировано.
К этому времени относятся попытки снять крестьян с земли и обратить их в людей, работающих только за хлеб, т. е. разрушить крестьянское хозяйство до конца и превратить барщинную систему в систему латифундии.
Вот как передает эту систему в трудах Вольного экономического общества профессор Якоб, причем профессор Якоб принадлежит к числу сторонников вольнонаемного труда.
…Так же некоторые господа заставляют работать своих крестьян из одного только пропитания; однако сие случиться может только по малым имениям или по малым частям больших имений и для того едва ли заслуживает особенное внимание. Хотя сим способом владельцы удерживают у себя ту плату, которая следовала вольным наемным людям, однако, с другой стороны, сии принужденные работники мало помышляют о рабочем дне, работа их столько безуспешна, худа, убыточна и требует столько надзора, что вред, сим причиненный, превосходит издержки, нужные на наем вольных работников (Труды Вольного экономического общества. Статья Г. Якоба. СПб., 1814. Ч. XII).
…Много довольны вашими милостями, только нам орать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.
– Да отчего же? – сказала княжна.
– Чего соглашаться-то, не нужно нам хлеба.