Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…
Но голос ее заглушали голоса толпы.
– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей-нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
– Вишь, научила ловко, за ней в крепость поди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же? Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе (Война и мир. Т. III. С. 125–126).
Отметим заявление крестьян «только нам орать (пахать) господский хлеб не приходится». Это есть противодействие крестьян против определенной новой системы эксплуатации. Конечно, Толстой, очень интересовавшийся вопросами труда, мог бы объяснить и для читателя поведение крестьян, но тогда бы бунт получился совершенно не бессмысленным и шел бы вопрос о том, что только в данном случае крестьяне ошиблись, и взаимоотношение сил в отрывке и роль Ростова изменились бы.
Утаивая мотивировки, Лев Николаевич Толстой здесь поступает совершенно логично, преследуя определенные цели. Это яркий пример того, как определенный прием в момент своего осуществления преследует могущие быть точно определенными цели. Воспринимается сейчас этот прием и вне толстовской установки. Еще Константин Леонтьев отмечал:
Однажды мне пришлось читать громко «Войну и мир» двум очень молодым, но умным и развитым мужу и жене из крестьян. Мне было неловко и стыдно перед ними в этих местах за автора и за произведение, которое их обоих интересовало и восхищало до того, что по окончании чтения они беспокоились о судьбе Пьера, как о живом человеке. Молодая жена говорила: «Ну слава богу, что Пьер устроился; только бы с его бесхарактерностью – не разорился бы он!» А муж возражал: «Ну, нет, теперь Наташа не даст ему разориться». О крепостном праве они оба и забыли, хоть сами были дети крепостных, до того граф Толстой сумел заставить их полюбить своих дворян (Леонтьев К. О романе гр. Толстого. С. 45).
Читатели Толстого, крепостные, забыли про крепостное право. Художественная форма уничтожала смысловое содержание. В современном восприятии, конечно, весь вопрос о месячине и даже вопрос о поведении Ростова разгружен.
Остается еще один вопрос: насколько Л. Н. Толстой в своем восприятии богучаровского бунта был оригинален.
Мы имеем сейчас очень интересную книгу Н. И. Савина «Волнение крепостных в вотчинах Барышниковых Дорогобужского у., Смолен. губ.» (Дорогобуж, 1926).
Из этой книжки мы узнаем, что волнения в Смоленской губернии в 1812 году были настолько сильны, что в исходящей книге Алексинского правления 1813 г., от 9 октября, волнения эти назывались революцией. Но помещик употребляет иную терминологию.
…к прискорбию моему узнал я, что некоторые неблагодарные крестьяне по глупости и по невежеству сделались ослушными начальству… я никогда не ожидал таковых мерзких поступков от крестьян моих.
Существовала традиция представлять волнения глупым и бессмысленным делом. Обычно так писали не только Иван Барышников и Лев Толстой, но и Александр Пушкин в «Истории Пугачевского бунта».
Глава пятая. Детали «Войны и мира»
Под деталями в этой главе мы будем подразумевать подробности несюжетного характера, главным образом характеризующие эпоху или действующих лиц. Конечно, известная группировка деталей образует характер действующих лиц, и поэтому количество переходит в стилистическое качество, но в пределах известного накопления мы можем говорить о подробности как таковой.
Вопрос о подробностях, о деталях разделил исследователей Толстого, если можно назвать людей, писавших о нем по разным поводам, исследователями, – этот вопрос разделил их на две группы. Одна группа представлена главным образом Тургеневым. Тургенев полагал, что роман хорош, но не теми частями, которые понравятся публике. И слабее всего в романе считал Тургенев то, что восхитит публику. Историческую часть, от которой читатель в восторге, Тургенев считал кукольной комедией и шарлатанством.
Баден-Баден, 1868 г., 2 февраля.
…Я прочел роман Толстого и вашу статью о нем. Сам роман возбудил во мне весьма живой интерес: есть целые десятки страниц сплошь удивительных, первоклассных, – все бытовое, описательное – охота, катанье ночью и т. д.; но историческая прибавка, от которой, собственно, читатель в восторге – кукольная комедия и шарлатанство. Как Ворошилов в «Дыме» бросает пыль в глаза тем, что цитирует последние слова науки, не зная ни первых, ни вторых, чего, например, добросовестные немцы и предполагать не могут, так и Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он все об этом знает, коли даже до этих мелочей дошел, а он и знает только эти мелочи. Фокус и больше ничего, но публика на него-то и попалась. И насчет так называемой «психологии» Толстого можно многое сказать: настоящего развития нет ни в одном характере (что, впрочем, вы отлично заметили), а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь беспощадно вкладывает в уста и в сознание каждого из своих героев: люблю, мол, я, а в сущности ненавижу и т. д. Уж как приелись и надоели эти quasi-тонкие рефлексии и размышления и наблюдения за собственными чувствами. Другой психологии Толстой словно не знает или с намерением ее игнорирует. И как мучительны эти преднамеренные, упорные повторения одного и того же штриха – усики на верхней губе княжны Волконской и т. д. (Архив Л. Н. Толстого.)
Это резкое мнение было поддержано Мережковским, который взял на себя задачу перечислить исторические детали-штрихи в «Войне и мире». Оказалось, что их действительно не очень много. Вот перечисления Мережковского:
Кажется иногда, что не только читатель, но и сам художник забывает об этой призме и лишь изредка, как будто спохватившись, вводит какую-нибудь подробность исторического быта, но сколь робкую, сколь бедную и беспомощную: кое-где мелькают напудренный парик, лосины, плотно обтягивающие ляжки гвардейского поручика; старый князь Болконский обращается к дочери «сударыня», и однажды графиня Ростова, восхищаясь письмом сына Николушки, восклицает: «что за штиль!»
Но эти тусклые, разрозненные исторические пятнышки и черточки, рядом с главными чертами живой современности – насколько более яркими и выпуклыми! – бледнеют, пропадают бесследно или даже производят действие, обратное тому, которого ждет автор, – удивляют своей неожиданностью, как анахронизмы, выделяясь на общем современном фоне картины и напоминая об отсутствии исторической окраски в основе произведения. О внутренней, домашней обстановке русского вельможи александровского времени встречается на всем протяжении «Войны и мира» одно упоминание, занимающее полстроки: в московском дворце старого графа Безухова «стеклянные сени с двумя рядами статуй в нишах» (Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. 3‑е изд. СПб., 1903. Т. I. С. 206).
С критикой замечания Мережковского выступил историк Бороздин, казалось бы, вполне компетентный. Бороздин дал длинное перечисление деталей, которое я, ввиду его любопытности и фактической полноты, привожу:
…Неужели этот, любезный критику, бытовой «исторический запах» все-таки ни в чем и не чуется, кроме указанных критиком нескольких черточек?
Роман начинается описанием вечера у фрейлины Анны Павловны Шерер, которая нездорова: «у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими)». Первым приезжает князь Василий, «в придворном шитом мундире, в чулках