В тихих омутах. Промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931) - Андрей Владиславович Виноградов

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр. и промышленным – была высока не только с химической, но и с социальной точки зрения. Если первое производилось разношерстной массой горожан, каждый из которых вносил свой скромный вклад в ухудшение состояния городской среды, то второе, как правило, имело ограниченный круг влиятельных виновников и представляло собой издержку экономического прогресса. Именно заводские, а не городские отбросы в эпоху промышленного переворота заложили основы того, что впоследствии стало, по словам Мартина Мелоси, «фундаментальной дилеммой ХХ столетия»: следует ли пересмотреть экономическое будущее, формируемое рядом краткосрочных целей, с тем чтобы оно включало менее конечный и, возможно, менее ясный результат, определяемый вниманием к экологическим издержкам?

Этот вопрос стал одним из общих мест в последующих работах, которые рассматривали промышленное загрязнение в XIX столетии не в качестве дополнения к сюжетам об истории рек, городов или институтов, а как главную действующую силу. Уделив внимание отдельным небольшим территориям или отраслям промышленности, европейские историки переключились на более масштабные исследования, поместив проблему борьбы с экологическими издержками промышленного производства в широкий национальный или сравнительный контекст. Способность промышленного загрязнения провоцировать и поддерживать широкие дебаты о необходимости охраны окружающей среды играет важную роль в книге немецкого историка Френка Уэкёттера, посвященной становлению экологической политики в Германии и США. Уэкёттер рассматривает историю борьбы с загрязнением в первую очередь как историю особых национальных практик его регулирования, которые воплощались в специализированных институтах. Несколько иного подхода придерживается французская исследовательница Женевьева Массар-Гильбо: ее работа охватывает все долгое XIX столетие с 1789‑го по 1914 год и хронологически ведет отсчет с тех времен, когда представления о промышленном загрязнении еще не были сформированы. По этой причине создаваемый ею нарратив об истории загрязнения во Франции – это в значительной степени повествование о меняющихся представлениях о нем, которые эволюционировали от эмпирически ощущаемой «неприятности» (nuisance) до установленных законом и наукой предельных норм. Эта эволюция происходила на фоне широких общественных дискуссий о важности экономического прогресса, охраны здоровья людей и частной собственности, в которой участвовали группы с противоположными интересами. Тома Ле Ру, чьи труды значительно дополнили французскую историографию вопроса, сходится с Массар-Гильбо в том, что история загрязнения не всегда была историей успешной борьбы: статус «грязных производств» значительно зависел от исторического контекста, и в определенные периоды его хозяевам удавалось добиться права продолжать свою деятельность во имя национального прогресса, не обременяя себя суровыми санитарными ограничениями. Как и во Франции, многие жители викторианской Великобритании считали дым символом прогресса и благосостояния, что осложняло первые попытки установления контроля над загрязнением воздуха.

Многочисленные исследования по истории промышленного загрязнения в разных контекстах, регионах и в разные эпохи имели кумулятивный эффект, заложив устойчивый тренд к антропологизации подходов к его изучению – прежде всего к рассмотрению загрязнения как общественного и культурного, а не только физического феномена. Если ранее загрязнение рассматривалось как малоизученный и неведомый, но вполне реальный, измеримый и объективно существующий элемент окружающей действительности, то последние исследования анализируют его под несколько иным углом. Их фокус в значительной степени смещается с истории попыток изучить загрязнение, найти его источник и установить контроль над ним к истории представлений об экономическом прогрессе и тех его экологических последствиях, которые можно считать допустимыми. По утверждению Питера Торсхейма, измерить уровень загрязнения окружающей среды в историческом прошлом с помощью абсолютных величин невозможно, поскольку само понятие загрязнения существует тысячелетиями и присутствует во всех культурах, но его содержание меняется в зависимости от времени и места. То, что в одном контексте воспринималось как загрязнение, в другом могло не считаться таковым, поскольку представления о загрязнении, как и представления о природе, являются продуктами культуры. Франсуа Жарриж и Тома Ле Ру, соавторы первого труда по глобальной истории промышленного загрязнения, показывают его глубокую эволюцию не только с точки зрения материальной составляющей, трансформировавшейся вместе с появлением новых и отмиранием старых технологий, но и с точки зрения культуры, которая также не могла оставаться неизменной под воздействием индустриализации. Промышленное загрязнение не было внешней силой, извне вторгавшейся в жизнь общества: оно производилось им самим, зависело от него и напрямую проистекало из сложившегося социального порядка.

Российская империя отличалась от многих европейских стран не только обширностью, но и неоднородностью своего пространства. Крупные промышленные регионы Урала соседствовали здесь с неосвоенными таежными просторами Сибири, южные аграрные территории – с крупнейшими нефтяными месторождениями. Тем не менее Россия оставалась гиперцентрализованным автократическим государством с единым центром в Санкт-Петербурге. Способна ли была эта континентальная империя выработать единые подходы в экологической политике, которые соблюдались бы в равной мере на всей ее территории, от полярного круга до засушливых южных пустынь? Насколько она была близка к достижению этой задачи в 1917 году, когда революция прервала эволюционное развитие всех элементов имперской политической системы? Резкая смена капиталистического уклада на социалистический также открывает широкий простор для сравнений, позволяя увидеть, как российское общество реагировало на экологические издержки индустриализации в дореволюционное время и что изменилось после того, как новая советская власть провозгласила отмену частной собственности и национализацию предприятий. Наконец, включение опыта Российской империи в контекст борьбы с промышленным загрязнением в Европе XIX столетия позволит ответить на вопрос о том, насколько успешной была Россия в деле формирования собственной экологической политики, была ли она способна генерировать инновации в этой области или оставалась страной-«реципиентом».

На основе моей собственной работы с историческими источниками я покажу, что в пореформенной России борьба с промышленным загрязнением оставалась в значительной степени региональным явлением: в этой области инновации распространялись отнюдь не только из столицы к окраинам (российский историографический аналог принципа «from the West to the rest»), но, напротив, часто возникали как ответ на сугубо местные экологические проблемы. И хотя многочисленные проекты выработки общеимперских правил и стандартов очистки фабричных сточных вод, за редким исключением, не давали результата, Россия все же демонстрировала неожиданные успехи в устранении промышленного загрязнения на местах. Автократический стиль управления, который сложился здесь задолго до советских времен, приводил к тому, что определяющее значение в решении связанных с загрязнением конфликтов имели не принципы частной собственности, свободы рынка или протоэкологические ценности, а приоритеты государственной власти, которые зависели от многих факторов и значительно варьировались в зависимости от исторического контекста. Исключения из этого правила были связаны по большей части с деятельностью созданного в ходе реформ Александра II местного самоуправления и реформированной судебной системы. Во многом именно благодаря импульсу к самоорганизации дореволюционные ведомства, представительные институты и добровольные ассоциации смогли сообща выработать принципы и институты, которые выстояли в политических потрясениях 1917 года и легли в основу раннесоветской системы борьбы с загрязнением водоемов.

Чтобы лучше понять особенности становления контроля над промышленным загрязнением в России, я использую три ключевые методологические рамки: культуральный подход к промышленному загрязнению, метод региональных кейсов и агентность материи в истории общества.

Первый проистекает главным образом из подхода Мэри Дуглас к рассмотрению грязи (в широком смысле этого слова) как «материи не на месте», изложенного ею в книге «Чистота и опасность». Этот подход неразрывно связывает загрязнение с общественным строем и культурной средой, сложившимися в данном историческом контексте. Определяющей характеристикой загрязнения в этом случае становится не степень его токсичности и не химический состав, но угроза, которую оно несет для общественного порядка, экономических практик и устоявшихся культурных норм. Ключевую роль здесь играет условная граница, при нарушении которой материя маркируется как загрязнение: ее могут обозначать пределы населенных пунктов, жилищ, человеческого тела, временной период или порог органов чувств, от которого зависит степень переносимости запаха или вкуса. В терминах Мишеля Фуко, контроль за нарушением этих

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр.