В темном уголке сердца - Лисина Кони

Он что-то печатает и задает следующий вопрос:

— Боль куда-нибудь отдает или остается в одном месте?

— Она никогда не поднимается выше колена, и пальцы не болят.

— Усиливается или уменьшается боль при движении голеностопа? В каких положениях?

— Она одинаковая.

— Каков был уровень вашей функциональной подвижности до травмы?

От этого вопроса к горлу подступает тошнота. Весь оптимизм, который брат пытался внушить мне на прошлой неделе из-за того, что операция не нужна, тает, когда реальность окончательно накрывает.

Я не могу танцевать.

Я потеряла шанс попасть в балетную труппу Норкастла.

Передо мной разворачивается неопределенное, холодное будущее — будущее, которого я не хочу.

— Мисс Стивенс? — Эти голубые глаза внимательно следят за мной, и я поспешно выныриваю из мыслей.

— Да. Да, простите. Я… эм… недавно получила степень бакалавра по исполнительскому балету и должна была проходить прослушивание в труппу Норкастла.

Не плачь, не плачь, не плачь.

— Значит, вы были профессиональной балериной?

Вот это «были» почти вызывает тошноту. Я сглатываю ком в горле.

— Да.

Слово выходит слегка хриплым, но без слез. Уже победа.

Его взгляд задерживается на моем на секунду дольше, чем нужно, и челюсть странно сжимается. Не знаю, почему мне это кажется странным. Наверное, из-за выражения в его глазах. Немного мягкого, немного нет.

Момент рушится, когда он снова что-то печатает.

— Какова ваша цель? — спрашивает он, заставая меня врасплох.

Я моргаю.

— Цель?

— В физиотерапии, — уточняет он.

Если честно, я почти не думала о том, чего хочу от реабилитации, кроме возвращения к себе прежней. Так ему и отвечаю.

— Посмотрим, что мы сможем сделать.

Посмотрим, что мы сможем сделать.

Я понимаю, что врачи не должны давать ложных надежд и все такое, но он мог бы подбирать слова чуть аккуратнее. Чтобы они не ранили так сильно.

После того как он заставляет меня почувствовать себя полным ничтожеством, хотя, кажется, он этого даже не замечает, он снимает эти чертовы очки и встает, подходя ближе.

— На первом сеансе мы сосредоточимся на оценке нарушений, которые могут влиять на травму, и на основе этого составим план лечения.

Я лишь киваю, снимаю обувь и носок.

Я не ожидаю, что его прикосновения окажутся такими мягкими, когда он прощупывает мой голеностоп в поисках неизвестно чего, но стараюсь не придавать этому значения. Подумаешь, самый близкий физический контакт за последние месяцы, если не считать объятий брата и партнеров по танцам. Велика важность.

Немного ненавидя себя, я в десятый раз с момента входа в кабинет смотрю на его профиль и стараюсь не думать о том, почему не могу оторвать от него взгляд. От этого взрослого мужчины.

Короткая, но густая борода не мешает мне замечать четкую линию челюсти — и то, как она напряжена. Почему он так напряжен? Это у меня травма, меняющая жизнь, а не у него.

Я тяжело вздыхаю, больше злясь на себя, чем на что-либо еще, и он это замечает.

— Больно?

— Немного, но все в порядке.

В ответ только хмыканье.

Мы переходим к измерению амплитуды движений и проверке силы. Мне нравится, что он подробно объясняет каждое упражнение, даже если я почти ничего не понимаю. Он не говорит ничего лишнего и не пытается завести светскую беседу и меня это вполне устраивает.

Закрыв глаза, я растворяюсь в привычной темноте. Есть утешение в том, что сейчас от меня требуется лишь существовать — здесь, в этой комнате, лежа на кушетке, пока он массирует мой голеностоп с неожиданной бережностью.

Где-то вдалеке тикают часы, из-под двери доносятся голоса — мимо проходят другие физиотерапевты и пациенты. Запах антисептика уже не такой резкий, в отличие от шампуня, которым доктор Великан пользовался утром. Этот мятный аромат способен разбудить мертвых, подойди он чуть ближе.

— На сегодня все, — его хрипловатый голос вырывает меня из почти сонного состояния. Не могу поверить, что чуть не решила тут вздремнуть. В десять утра. — Могу подтвердить, что операция вам не понадобится, и мы ориентируемся примерно на шесть недель восстановления. Вы будете приходить в клинику четыре раза в неделю, затем, возможно, два. Посмотрим по динамике.

Все еще немного одурманенная, я сажусь, а он возвращается за стол.

— Хорошо.

Я надеваю носок и обувь, беру костыли — и тут же откладываю их, осознав, что с их помощью я не смогу спуститься на пол. Я считаю до пяти, чтобы не думать о том, как это жалко. Как жалка я сама.

— Не могли бы вы… — начинаю я, умирая от стыда. Он смотрит на меня с недоумением, и я киваю подбородком в сторону этой дурацкой подставки. — Чтобы спуститься.

Он приносит подставку и снова подает мне руку.

Не смотри на его мышцы. Даже не вздумай.

Я смотрю. Еще как смотрю. И жалею об этом совсем чуть-чуть.

Когда я уже стою самостоятельно и снова держу костыли, он возвращается к столу.

— Вам следует как можно больше отдыхать, поэтому пока избегайте выходов без острой необходимости. Иначе восстановление может затянуться.

От одной мысли о том, что я могу сорвать реабилитацию, дыхание сбивается. Что тогда будет? Я… Господи, неужели я больше никогда не смогу танцевать?

— Позже сегодня утром я отправлю вам письмо со списком рекомендаций по уходу и планом лечения на ближайшие недели, чтобы вы знали, чего ожидать.

Я сглатываю.

— Хорошо. Спасибо.

Впервые с момента, как мы вошли в эту комнату, он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Возможно, мне кажется, но напряжение в его челюсти исчезает, а голос звучит мягче, когда он говорит:

— Берегите себя, мисс Стивенс. Увидимся завтра в девять.

Джеймс

Капля пота скользит по шее, когда ноги отбивают на беговой дорожке быстрый, ровный ритм. Консоль показывает, что я давно перевалил за привычные тридцать минут, но я продолжаю бежать. Жалкая попытка выбросить из головы вчерашний день.

За пять лет работы физиотерапевтом я видел сотни пациентов — в самых разных физических и эмоциональных состояниях: бодрых и мотивированных, спокойных и молчаливых, уставших и раздраженных. Но человека, выглядевшего абсолютно сломленным, я не видел ни разу.

До нее.

Часы на дальней стене зала сообщают, что до начала смены еще полтора часа, а я даже не успел принять душ и накормить двух доморощенных гремлинов наверху. Чувствуя внутри все ту же беспокойную дрожь, я нажимаю кнопку остановки, вытираю полотенцем лицо и шею и направляюсь к лифтам.

Встроенный тренажерный зал и вид на город из моей квартиры — вот