В темном уголке сердца - Лисина Кони

Стоит мне открыть входную дверь, как на меня обрушивается громкое, возмущенное мяуканье.

Еще одно правильное решение.

— Эй, эй. — Я закрываю дверь и иду к шкафу с кормом, осторожно, чтобы не наступить на них, пока они кружат у моих ног. — Спокойнее, тигры. Я покормил вас перед залом. Давайте без драмы, ладно?

Мяуканье не стихает — недвусмысленное «заткнись и корми нас снова, папаша».

— Ладно, ладно.

Я беру сухой корм Шэдоу и влажный для Миста — он родился с заболеванием зубов, и ветеринару пришлось удалить ему все зубы, кроме клыков, вскоре после того, как я забрал его из приюта два года назад. Он до сих пор каждый день дерется с братом, которого я взял тогда же, потому что они жили в одном приюте, и ест отлично, так что, похоже, свое состояние его нисколько не смущает.

Шэдоу трется черной шерстью о мою ногу, когда я приседаю, наполняя миски.

— Вот так. — Я чешу его за ухом и выпрямляюсь. — Все готово. Лоток почищу перед выходом.

Возможно, то, что я веду односторонние беседы с котами, — ранний признак того, что я схожу с ума. Определенно это знак, что мне стоит чаще выходить из дома и проводить время с людьми, которые не Грэм и не мои пациенты, но мне все равно.

Мне все равно уже давно — по причинам, о которых я не хочу думать сегодня. Да и вообще никогда.

Убедившись, что лоток чист, а в фонтанчике достаточно воды, я быстро принимаю душ, одеваюсь, беру ключи и еду в реабилитационный центр.

Она — мой первый пациент сегодня.

Мозг цепляется за этот, казалось бы, незначительный факт на протяжении всей двадцатиминутной дороги, пока я здороваюсь с персоналом, пока подготавливаю оборудование, пока открываю ее карту на компьютере.

Мэддисон Стивенс. Двадцать один год. Балерина. Задний импиджмент голеностопного сустава.

В карте не указано, как она отключилась, осознав, что не может сама забраться на кушетку, как у нее дрожала рука, когда она держалась за мое предплечье, как ясно было, что просьба помочь спуститься далась ей через силу.

Утренняя тренировка не помогла ни черта — в голове по-прежнему слишком шумно.

Часы показывают пять минут до ее прихода, и я напоминаю себе взять себя в руки. Во время магистратуры я специализировался на реабилитации спортивных травм — призвание, которое я прочувствовал до костей после того, что произошло. Наверное, дело в этом, в напоминании о том, что я…

Стук в дверь кабинета обрывает мысль прежде, чем она успевает сорваться в штопор.

— Войдите, — отзываюсь я, и голос звучит слишком жестко, слишком официально. Я не утруждаю себя тем, чтобы это исправить.

Первое, что привлекает мое внимание, — ее длинные каштановые волосы, заплетенные в косу и перекинутые через плечо. Она заходит, опираясь на костыли.

— Доброе утро. — Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Я сегодня немного раньше. Надеюсь, ничего страшного. Брат решил, что с пробками будет хуже.

Какая-то часть меня задумывается, почему именно брат ухаживает за ней во время травмы, а не родители. Тот высокий, татуированный мужчина, который был с ней вчера, выглядел лет на сорок. Ей двадцать один — разница между братьями и сестрами внушительная. Интересно, что к этому привело, и где их родители…

Не твое, черт возьми, дело.

— Все в порядке. — Я надеваю очки, когда она подходит к столу. — Вы получили мое письмо с планом лечения?

— Да, спасибо. Оно было очень… эм… информативным. — Она делает паузу. Мой взгляд прикован к ее карте, которую я бессмысленно пролистываю с самого утра, но я знаю, что она не закончила. И я прав. — Значит, шесть недель восстановления.

В ее голосе слышится что-то еще. Что-то очень похожее на неуместную надежду. Замаскированная просьба сказать, что нет, шесть недель — это слишком долго, что она будет в порядке через две. Что ей не стоит переживать из-за голеностопа, потому что она очень скоро вернется на сцену, будто ничего и не случилось.

Но я не могу.

— Шесть недель, если все пойдет хорошо, — подтверждаю я, кивая и не упуская того, как у нее перехватывает дыхание. — Давайте начнем, мисс Стивенс. Подойдите к этой стене и снимите обувь, пожалуйста. Носки можно оставить.

Я указываю на стену рядом со столом. Она следует моему указанию, заметно сомневаясь, но делает, как я сказал. Когда она снимает обувь и ставит костыли у кушетки, я подхожу и встаю рядом.

— Сегодня мы поработаем с изометрическим удержанием. — Я почти уверен, что она понятия не имеет, о чем я говорю, — и это не ее задача. Но мне всегда казалось неправильным не объяснять пациентам, что именно мы собираемся делать, поэтому я продолжаю, несмотря на ее растерянный взгляд. — Видите вон ту подставку? — Я киваю на низкую черную ступеньку у стены. Она кивает в ответ. — Мы будем использовать ее, чтобы включить мышцы.

Ее нервные пальцы теребят кончик косы.

— Это будет больно?

— Не должно. — Судя по легкой морщинке на лбу, она мне не особо верит. — Возможны судороги, но это совершенно нормально.

— Хорошо, — бормочет она, глядя на подставку. — И… мне просто на нее встать?

— На подставке должны быть только кончики стоп — пальцы и примерно два с половиной сантиметра за ними.

Она осторожно делает шаг, потом еще один, пока не оказывается наверху, упираясь ладонями в стену.

— Так?

Я отвожу взгляд от того, как она нервно прикусывает губу.

— Да.

Слова звучат неожиданно грубо, и мне приходится прочистить горло, прежде чем продолжить.

— Не давите слишком сильно. Просто стойте ровно, в нейтральном положении. Держите тридцать секунд.

Мы повторяем упражнение четыре раза, и я убеждаюсь, что голеностоп реагирует хорошо. То, что она не жалуется, тоже говорит о том, что пока все в порядке.

— Хорошо, теперь сделаем на одной ноге.

Она резко поднимает голову, глаза широко распахнуты.

— На одной ноге?

— Все будет нормально, — успокаиваю я, замечая, как она на мгновение теряет равновесие, прежде чем удержаться. — Я здесь, мисс Стивенс. Я не дам вам пострадать.

Ее темные глаза задерживаются на моем лице на секунду дольше, чем нужно, будто она ждет божественного подтверждения моих слов, а потом она кивает.

— Снова тридцать секунд?

— Давайте по минуте. Повторим три раза.

Ее едва заметная