Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Маленький, — говорю. — Твой.

Ваня смотрит на щенка, потом на меня, потом снова на щенка. Глаза становятся огромными, влажными.

— Мой?

— Твой.

Он тянет руки, я осторожно перекладываю щенка. Ваня прижимает его к себе так бережно, будто это что-то хрупкое, бесценное.

— Мам, смотри! — голос у него срывается на счастливый визг. — Мам, он мой! Он мой! Я назову его Байкалом!

Наталья смотрит на меня. В ее глазах вопрос. Я киваю.

Она улыбается.

— Хороший подарок, — говорит.

— Это не все, — отвечаю.

Ваня уже на траве, щенок лижет ему лицо, он смеется, пытается уворачиваться. Я смотрю на них и чувствую, как сердце рвется из груди.

Подхожу к Наталье. Она сидит на крыльце, смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах чувствуется волнение.

Я достаю коробочку. Пальцы дрожат. Смешно.

— Я не умею говорить красиво, — говорю. — Но умею ждать. Ты это знаешь.

Она молчит. Смотрит на коробочку, потом на меня.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — говорю. — Не сейчас, не завтра. Когда ты будешь готова. Но я хочу, чтобы это кольцо было у тебя. Чтобы ты знала. Каждый день. Что я выбрал тебя. Что я буду выбирать тебя всегда.

Открываю коробочку. Кольцо лежит на черном бархате, маленький камень переливается в солнечном свете.

Наталья замирает. Долго смотрит на меня. Потом берет мою руку, сжимает.

— Так не бывает… У меня для тебя тоже есть подарок, — говорит.

— Что?

— Подожди.

Она уходит в дом. Я остаюсь на крыльце, сжимаю коробочку в руке. Ваня возится со щенком на траве, Цербер смотрит из окна, и в его взгляде — «ой, ну все».

Наталья возвращается. В руках маленькая коробка, перевязанная ленточкой. Садится рядом. Протягивает мне.

— Открой.

Я смотрю на Наталью. Она улыбается, и в этой улыбке — что-то такое, от чего у меня все внутри замирает.

Развязываю ленту и открываю коробку.

Тест. Две полоски.

Я смотрю на них. Секунду. Другую. Не понимаю.

— Марк, — говорит она тихо. — Это значит...

Я понимаю.

Смотрю на нее. На ее глаза, на ее улыбку, на ее руки, которые она положила на живот. На наш дом, где мы живем эти полгода, где Ваня бегает по двору, где по вечерам мы сидим на крыльце и смотрим на звезды. Где теперь будет еще один.

Я не помню, как оказываюсь рядом. Не помню, как обнимаю ее, как целую, как она смеется мне в плечо, говорит что-то про планы, про то, что неожиданно, про то, что боялась говорить. Я ничего не слышу. Только чувствую.

— Марк, ты плачешь? — она отстраняется, смотрит на меня.

— Нет, — говорю. И плачу.

Она смеется. Я смеюсь. Ваня поднимает голову, смотрит на нас.

— А чего вы? — спрашивает.

— Так, — говорит Наталья. — Радуемся.

— А я? Я тоже хочу радоваться!

— Иди сюда, — зову я.

Он подбегает. Я обнимаю их обоих, Наталья прижимается, и мы сидим так, вчетвером, на крыльце, где уже тесновато.

Цербер выходит из дома, садится рядом, смотрит на щенка. Щенок тявкает. Кот не удостаивает его взглядом, но и не уходит.

— Они подружатся? — спрашивает Ваня.

— Обязательно, — говорю. — У нас так принято.

Я смотрю на Наталью. На ее живот, где уже растет наша новая жизнь. На кольцо, которое я надеваю ей на палец. На Ваню, который гладит щенка и что-то шепчет ему. На дом, который стал нашим началом. На жизнь, которую мы выбрали.

— Ты не боишься? — спрашивает она.

— Чего?

— Всего.

Я смотрю на нее. На женщину, которая научила меня, что настоящая жизнь не та, где все правильно, а та, где все по-настоящему.

— Нет, — говорю. — Теперь нет.

Она улыбается. Я целую ее. Ваня ойкает, закрывает глаза руками. Щенок тявкает. Цербер вздыхает. Очень выразительно.

Начинается новый этап нашей жизни.