Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова
— …либо предлагаешь ей втиснуться в твое.
Я медленно выдыхаю. Потому что ответ уже есть. В груди становится легче, будто кто-то убрал руку с ребер.
— Она не втиснется, — говорю я.
— Конечно, — усмехается он. — И слава богу.
Мы замолкаем на секунду. И в этой паузе я вдруг понимаю простую вещь: я не хочу, чтобы она «вписалась». Я хочу, чтобы было место для нее, для пацана, для кота, наконец. Для жизни, которую мы будем создавать вместе.
— Вот, — тихо говорит Роман, будто читая мои мысли. — Ты начинаешь думать правильно.
Кот на моих коленях мурлычет все громче. Я глажу его по спине, и этот простой, бытовой жест вдруг кажется самым правильным за весь день.
Телефоны вибрируют одновременно. Рука дергается, кот недовольно фыркает, перебирается на спинку дивана. Я смотрю в чат — Круг шести. Костя.
«Парни, у меня тут… весело. Я предвыборную гонку себе не так представлял.»
Я хмыкаю, и губы сами растягиваются в улыбку, несмотря на тяжесть в груди.
— У него веселье в самом разгаре, — говорю.
Пальцы сами набирают ответ: «Ты хотел служить народу, Кость. Так что, держись».
Роман откладывает телефон первым.
— Ладно, — говорит он, беря бутылку. — Пусть разбирается. У него голова на плечах есть.
Я киваю, и мы возвращаемся к столу. К водке, к огурцам, к картошке, которая уже остыла, но все еще волшебно пахнет.
Мы говорим о разном. О том, как Роман живет в моей квартире с лысым котом и соседкой Милой, которая, кажется, начинает его интересовать больше, чем выставка. О том, как я скучал по этому — по возможности сидеть с другом за столом и молчать, когда не о чем говорить, и говорить, когда молчать невозможно. О том, что Москва не изменилась, а я изменился.
Время течет медленно, тягуче, как тот чай, который я пил на ее кухне. Я чувствую, как усталость наваливается, как тяжелеют веки, как тело требует сна.
— Давай спать, — говорит Роман, замечая, как я тру глаза.
— Давай.
Спать идем под утро.
Я ложусь на диване. Тело гудит, мышцы ноют от напряжения этого дня, от смены часовых поясов, от всего сразу. Я вытягиваю ноги, и суставы щелкают — слишком долго сидел, слишком много думал.
Тишина. Ни Байкала, который скребется в дверь, ни Вани, который вбегает без стука, ни ее запаха, когда она проходит мимо с чашкой чая.
Я достаю телефон. Экран загорается, режет глаза, и я щурюсь, привыкая. Сообщений нет. Я не писал. Она не писала.
Я открываю чат, смотрю на ее имя. Пальцы сами ложатся на экран, дрожат чуть-чуть. Набираю: «Как вы?» Стираю. Набираю: «Скучаю». Стираю.
В груди тяжело, и я чувствую, как ком подкатывает к горлу от того, что я не знаю, что из этого правильно.
Кладу телефон на тумбочку. Экран гаснет, и комната погружается в полумрак.
Я закрываю глаза.
Перед ними — она. Стоит у калитки, снег падает на плечи, не просит остаться. Просто смотрит. Я чувствую холод ее щек, запах мороза, тяжесть ее взгляда.
Рука сама тянется к телефону, но я останавливаю себя. Не сейчас. Но я вернусь.
Глава 35. Наталья
Я просыпаюсь раньше будильника. Как всегда. В доме еще темно, только узкая полоска серого света пробивается сквозь шторы. Снег идет — это чувствуется по тишине: звук улицы становится мягче, глуше, будто кто-то накрыл его ладонью.
Я лежу несколько секунд, прислушиваясь. Ваня в соседней комнате переворачивается во сне, матрас тихо скрипит, потом снова тишина. Все на своих местах. Это почему-то важно.
Поднимаюсь, накидываю кофту, иду на кухню. Не включаю верхний свет, только лампу над столом. Теплое пятно ложится на столешницу, остальное остается в полутени. Чайник начинает гудеть, сначала негромко, потом увереннее. Я стою рядом, опираясь ладонями о край стола, чувствую под пальцами холод дерева.
Телефон лежит чуть в стороне. Экран темный. Я его не трогаю.
Чайник щелкает. Я наливаю чай, беру кружку обеими руками — горячо, но отпускать не хочется. Подхожу к окну. Снег идет ровно, без ветра, как будто у него нет другой задачи, кроме как падать. Готовлю завтрак сыну.
В коридоре слышится шарканье, потом скрип двери.
— Мам, ты встала?
Ваня стоит в дверях лохматый, в пижаме, которая за ночь перекрутилась на животе. Трет глаза кулаками, щурится на свет.
— Проснулся? Хорошо, давай собираться, — говорю. — Иди умываться и за стол, а то опоздаем.
— Не хочу в садик, — заявляет он с порога.
— Хочешь. Там сегодня конструирование.
Он замирает, прищуривается, оценивая, не обманываю ли.
— А ты не врешь?
— А когда я тебе врала?
— В прошлый раз сказала, что в среду будет конструктор, а было рисование.
— Потому что заболел воспитатель. Сегодня точно конструктор.
Он вздыхает, как человек, которого жизнь постоянно испытывает на прочность, и идет в ванную. Через пять минут возвращается и лезет на стул. Садится, смотрит на кашу без энтузиазма, ковыряет ложкой.
— Можно я без каши?
— Нет.
— А почему?
— Потому что будешь голодный и меня съешь.
Он хихикает, но все равно отодвигает тарелку.
— Мам, — говорит, глядя в кружку, — а дядя Марк скоро приедет?
Я наливаю ему чай, пододвигаю хлеб с маслом. Движения ровные, привычные. Поправляю на нем пижаму, разглаживаю плечи.
— Не знаю, Вань.
— А ты спросишь?
— Спрошу.
Он кивает, берет ложку и наконец начинает есть. Я сажусь напротив, пью чай, смотрю, как он управляется с кашей, иногда задумываясь и зависая над тарелкой с открытым ртом.
— Ты чай не пролей, — говорю.
— Не пролью.
Проливает. Я вытираю, он смотрит на меня виновато, потом снова за ложку.
Вчера вечером я написала ему