Любовь 50+ - Анна Корнова

– А вот и она. Люба, ты себя в руках держи.

К их столику шла Александра. Подруги думали, что она вернулась, чтобы высказать недовольство попыткой матери указывать, как и с кем проводить время. Но Саша приветливо заулыбалась:

– Здрасьте, тёть Мил. Так, это у вас культпоход «На портрет посмотреть». Мам, абсолютно мне ни слова, что Шишкину-Репину своему позировала.

Люба сидела молча, и Мила затараторила:

– Мы сами не знали. Это по памяти писалось. Ну, я пойду по выставке ещё похожу, – Людмила хотела встать.

– Посиди, Мил, с нами. При тебе мы не подерёмся, – остановила Люба подругу.

– А мы и так не подерёмся, – безмятежно улыбнулась Александра. – Вы тут меня обсуждаете, что ни стыда у меня, ни совести. Но я Артёму изменять не собираюсь.

– Ты вернулась рассказать, как случайно встретила Дениса в Доме художника? – Люба говорила спокойно, но Саша различала металлические нотки в голосе матери.

– Нет, я вернулась, потому что ты переживаешь, накручиваешь себя, придумываешь ни пойми что.

– Я не накручиваю себя, просто хотелось бы тебя понять. Вот Дениса я прекрасно понимаю: ждал, что ты будешь страдать, хорошо бы ещё попыталась руки на себя наложить или в монастырь уйти. А ты взяла и замуж вышла. Как его абъюзерской душонке такое пренебрежение к его уходу пережить. Вот прискакал в своей значимости убедиться. Но ты-то чего к нему вернулась?

– Я к нему не вернулась, но, как Вам объяснить? Тёть Мил Вы, ведь, тоже расставались, а потом Вы мирились. Я помню, как Вы у нас на кухне плакали. Вот объясните моей маме, как приятно, что твой бывший к тебе приполз.

– Пока не отболело, приятно. А потом становится безразлично.

– У меня уже отболело.

– Если удовольствие от его покаяния чувствуешь, то ещё болит, – Мила прищурилась. – Сашунь, хочешь, расскажу, как оно у тебя болит?

Сашка пожала плечами: да пожалуйста.

– Ты себе сказала: «Я равнодушна к нему. У меня с ним всё в прошлом». Но включаешь радио в машине и думаешь: «Он любил эту песню». Ложишься спать с мыслью «Он в это время уже спит». И постоянно у тебя в голове: «Он бы посмеялся над этой шуткой», «Ему бы понравился этот фильм…» Так?

– Так, – кивнула Александра.

– Поэтому не тешь своё самолюбие, а беги от него. И чем быстрее, тем лучше.

– Ну, как самолюбие не потешить? – Александра шутливо надула губы. – Это вот мама умеет. Её не хуже, чем как врубелевскую «Царевну-лебедь» нарисовали. А ей хоть бы что. Мам, ты в самом деле не знала, что тут на полстены твой портрет висит?

Люба кивнула. Она мысленно повторяла Милины слова: «И постоянно у тебя в голове: «Он бы посмеялся над этой шуткой», «Ему бы понравился этот фильм…». Значит, она, как и её дочь, не переболела. Приняла решение, но душа всё ещё болит, живёт отдельной от сознания жизнью. А как может быть иначе, когда большая часть жизни у неё прошла бок о бок с Михаилом? Интересно, а у Мирона также всё происходящее с ним заставляет вспомнить жену? И почему он не звонит и не отвечает на звонки?

– А вон и автор картины, – Мила кивнула на зашедшего в буфет Славу.

Он с кем-то поздоровался, к нему тут же подошли знакомые, заговорили, заспорили.

– Офигеть! – Саша восхищенно закатила глаза. – Я таких только в рекламе мужской парфюмерии видела!

Люба сидела, не оборачиваясь: чего на Славу смотреть, она уже сегодня с ним виделась, о приобретении картины договорилась созвониться. Она не хочет больше никаких эмоций, не хочет тратить энергию даже на разговоры. А ей ещё предстоит поехать на День рождения к Костюку (об этом напоминала тяжесть бутылки дорого виски в подарочном пакете), потребуется «держать лицо», а ещё улыбаться Горохову, перед которым до сих пор испытывала неловкость за неудавшийся поход в ресторан.

– Вот и я говорю: писаный красавец – брутальность и чувственность в одном флаконе, – Мила подхватила Сашину интонацию. – А как он за твоей матерью бегал! Из Питера приезжал, искал, звонил. Но ты видишь: даже смотреть на него, красивого, не хочет.

– Хватит ерунду говорить, допиваем кофе и уходим. Нам ещё в «Весёлого попугая» ехать.

– Ни фига себе, культурная программка у вас на сегодня! – присвистнула Александра. – А мне с Вами можно?

– С детьми не пьем, – пошутила Мила и пояснила: – У нас серьёзное мероприятие. Еду укреплять знакомство с доктором из мамкиной больницы.

– Я из маминых коллег только Эллу Владиленовну, гинеколога, знаю, ну, и ещё Махотину.

– Махотина – бывшая коллега, – вступила в разговор Люба. – Теперь на её место некая Катя Мирошко пришла. Надеюсь, что не подруга твоего отца.

– Рыжая, мордастая? – вдруг напряглась Саша.

– Круглолицая.

– Это ради неё меня Денис бросил.

– Мне кажется, что мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся, – пробормотала Мила.

– Саша, он и её, похоже, бросил. Но пообещай мне, что хотя бы постараешься про Дениса поменьше думать. Пожалуйста!

– Мам, прекращай! Сказала, что он мне не нужен. И как тебе эта Катя?

– Хорошая. Серьёзная.

– А Денис мне сказал, что душнила редкостная и скучная, как стоячая вода.

– Понятно, что бывшие всегда дряни. Зато он хороший. Считаешь это нормально: бывшую девушку ругать за глаза?

Александра ничего не ответила: у неё заиграл телефон, и она уже нежно шептала Артёму, что скучает.

– Веселитесь дальше одни, а меня муж ждёт, – Саша убрала телефон в сумку. – Мама, не смотри так. Я всё про Дениса поняла и помню, что у меня семья, любящий муж и, забыла сказать, десять дней задержки и две полоски теста на беременность.

– А что ж ты молчала? – хором спросили Люба и Мила.

– Так вас, кроме Дениса, ничего не интересует.

Посыпались расспросы и советы, но Александра, чмокнув мать в щеку и подмигнув Миле, умчалась.

– Люба, ты теперь не только тёща, но ещё без