Дикая карта - Элси Сильвер

— Я, — наконец говорю я.

Он резко открывает глаза и смотрит на меня, пока я продолжаю делать ему массаж.

— Ты в отключке. Твоя нервная система, должно быть, перегружена. И да, твой шов может зажить, и физически ты можешь чувствовать себя хорошо, но те шесть недель, которые они рекомендуют, могут быть чем-то большим. Как твоё психическое здоровье? Как твоё эмоциональное состояние? Стресс часто становится причиной развития болезни.

Он смотрит на меня, опустив веки. Он ничего не говорит, поэтому я продолжаю.

— На твоём месте я бы не была в порядке. Тебе нужно заботиться о себе, а не только о других. Иначе это обернётся против тебя.

— Я знаю, — шепчет он, снова закрывая глаза, словно слишком устал, чтобы держать их открытыми.

— Тебе не больно? — спрашиваю я, не желая продолжать мягко отчитывать его.

— Нет.

Я делаю паузу, добавляю ещё масла и убираю пальцы с его висков, нежно массируя лимфатические узлы на его шее.

— У тебя хорошо получается, — бормочет он, кладя руку мне на бедро, как будто это самое естественное в мире — просто случайно коснуться друг друга.

Я прочищаю горло, стараясь не зацикливаться на этом прикосновении.

— Спасибо. Клайду тоже нравится. — Я не могу говорить о нём без улыбки. Я и представить не могла, что наши отношения принесут мне столько радости. Мне кажется, это судьба, что он зашёл в студию йоги в тот день. — Знаешь, ему уже лучше. Думаю, он сможет вернуться к тому графику, о котором мы договаривались, если его эрготерапевт согласится.

Баш глубоко вздыхает, когда я прикасаюсь к нему.

— Это хорошо. А как же ты?

Я облизываю губы, и от волнения у меня сжимается грудь.

— Я устроилась на работу на курорте в Коста-Рике, так что скоро ты меня не увидишь. Думаю, я уеду немного раньше и попутешествую по другим частям страны. В любом случае меня ждут новые приключения.

Между нами повисает тяжёлая и неловкая тишина. Я не могу не задаваться вопросом, звучат ли мои слова для Баша так же пусто, как они звучат в моей голове. Проходит несколько секунд, и я возвращаюсь к текущей задаче, нажимая сильнее, чтобы скрыть внезапно охватившее меня смущение.

Я украдкой бросаю на него тревожный взгляд, замечая серебристые блики в его бакенбардах и тёмную щетину на щеках. Его губы приоткрываются, и от предвкушения его ответа у меня внутри всё переворачивается. Не знаю, почему меня так волнует его мнение, но волнует.

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь о моих планах на будущее — выскажет своё мнение, — но он застаёт меня врасплох, когда спрашивает:

— Что там с твоим отцом?

У меня перехватывает дыхание, и я задумчиво склоняю голову набок. Возможно, это первый личный вопрос, который Баш задал мне, хотя я и не особо делилась с ним информацией. Но я понимаю, что знаю о нём гораздо больше, чем он обо мне.

— Ну, мы отдалились друг от друга.

Он ворчит, когда я провожу пальцами за его ушами, а затем спускаюсь к шее.

— Он выгнал меня, когда мне было восемнадцать. Что на самом деле не так уж плохо. Я имею в виду, что я была взрослой. Но в основном это было из-за того, что я не делала того, чего он от меня хотел. Он невероятно старомоден.

— Что он хотел, чтобы ты сделала?

— Выйти замуж за моего школьного парня и создать семью или, может быть, получить диплом — но в основном для того, чтобы я могла найти мужа. Увы, я не хотела ни того, ни другого. Я решила, что буду развлекаться, заниматься случайным сексом, медитировать, опустив ноги в песок, и втирать в людей лавандовое масло. Он не разговаривал со мной с тех пор, как я ушла, собрав все свои вещи в один чемодан. Иногда мне кажется, что я продолжаю переезжать только назло ему, чтобы доказать, что я сама решаю, как мне жить, когда и где я в конце концов осяду. Чтобы доказать, что я могу жить счастливой, полноценной жизнью, не подчиняясь его правилам.

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть абсурдность ситуации.

— Он всё ещё не хочет с тобой разговаривать? Десять лет спустя?

— Дело было не столько в йоге — хотя он ясно дал понять, что считает это глупостью, — сколько в контроле. Ему не нравилось, что я не делаю то, что он хочет. Моя мать взяла на себя роль домохозяйки, что было бы совершенно нормально, если бы не было токсичным. Если к его приходу домой на столе не был накрыт ужин, начиналась пассивно-агрессивная чушь. Рубашка не выглажена идеально? Тогда он начинал шутить, что для неё это слишком сложная работа. Но ничего смешного в этом не было.

— Я его ненавижу, — практически рычит Баш, сжимая кулаки у меня на глазах.

Я улыбаюсь, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Как бы мне хотелось его ненавидеть. Комментария о моём весе было бы достаточно. В подростковом возрасте я сильно менялась, и он всегда давал мне понять, что замечает это. Гормональные изменения, диеты, эмоциональное переедание — он комментировал каждый этап. Однажды он даже подарил мне беговую дорожку на день рождения. Сказал, что, по его мнению, она поможет мне избавиться от лишнего веса, который я набрала в последнее время.

Я смеюсь, но в этом нет ничего смешного.

Пальцы Баша сжимают моё бедро, крепко и ободряюще. Я опускаю подбородок, наслаждаясь ощущением его руки на своём теле. Его молчаливая поддержка.

Это успокаивает.

Не желая пялиться, я сглатываю комок в горле и продолжаю.

— Очевидно, он сильно повлиял на то, как я себя воспринимала. Чего бы я ни делала, этого было недостаточно. И я не могла избавиться от ощущения, что, что бы я ни делала, моё тело было мишенью для комментариев, замечаний и отзывов.

Челюсть Баша сжимается, он стискивает зубы, но ничего не говорит. Поэтому я продолжаю.

— Потом я ушла. И мой мир открылся. Я поняла, что его отношение ко мне было нездоровым и даже ненормальным. Что я могу жить полноценной жизнью и обрести покой в своём теле. И я это сделала. Я здесь. Но я… — Я делаю паузу, а затем продолжаю. — Наверное, я всё ещё скорблю по отношениям, которых у меня никогда не будет. Я годами пыталась смириться с тем, что, что бы я ни делала, он никогда не одобрит