Дикая карта - Элси Сильвер

Мои пальцы вжимаются в углубления между его позвонками, продвигаясь вниз, пока я не слышу его вздох.

— Я очень, очень устал. — Он качает головой почти с грустью. — Безмерно устал. Гвен, я просто так измотан. — Его голос дрогнул, и это совсем не убеждает меня, что с ним всё в порядке.

— Это нормально. Ты должен прислушаться к этому. Ты имеешь право уставать. Быть уставшим — это естественно.

На этот раз он кивает, но не делает никаких других движений.

— Вот. — Я протягиваю руку, скольжу ладонью по его руке, переплетаю наши пальцы. — Пошли. Давай. Тебе нужно отдохнуть.

Он теперь поворачивается, его темные, почти опасные глаза вглядываются в мои через плечо. Они выглядят измученными. Он и правда выглядит усталым. И подавленным, и... печальным.

— Ты справишься, — тихо говорю я, не зная, что именно не так, зная лишь, что готова на всё, чтобы ему стало лучше.

— Не знаю, справлюсь ли, — отвечает он хриплым, как гравий, голосом. У меня сжимается сердце.

— Тогда я тебя провожу, — бормочу я, тяну его за собой и поворачиваюсь, чтобы повести его наверх.

Я ожидаю, что он будет сопротивляться. Но нет.

Он следует за мной.

Тот факт, что он до сих пор не снял ботинки, выводит меня из равновесия. Я может быть и не знаю его так уж хорошо, но я точно знаю, что он никогда не станет ходить по своему прекрасному дому — по этим безупречно отделанным паркетным полам — в рабочих ботинках.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Садись, — говорю я, указывая на ступеньки.

Он выглядит ошеломленным, но подчиняется и жестко опускается на ступеньку. Я сглатываю ком в горле, прежде чем опуститься перед ним на колени. Молча, я поднимаю его ногу и развязываю шнурки на кожаном ботинке. Я чувствую, как он смотрит на меня, но он не произносит ни слова. Моя ладонь сжимает его лодыжку, когда я убираю ботинок в сторону и перехожу ко второму, одной рукой ритмично массируя его мускулистую икру, пока пальцы другой ловко расправляются с тугими шнурками.

Поставив оба ботинка аккуратно на коврик, я снова ставлю сигнализацию и снова беру его за руку, побуждая подняться.

Мы поднимаемся по лестнице, рука об руку, и направляемся прямо в его спальню. Я подвожу его к кровати и мягко толкаю, заставляя сесть, пока я включаю лампу на прикроватной тумбочке, а затем поворачиваюсь, чтобы пристальнее его разглядеть.

Темные круги под глазами делают их ещё темнее, чем обычно. Тень от щетины придает его щекам дополнительную впалость. Даже его волосы выглядят не так идеально уложенными, как обычно. На самом деле, кажется, будто он их совсем не расчесывал.

Не думая, я поднимаю руку и прикасаюсь к его щеке. Его глаза закрываются, и кадык медленно движется. Легко, почти невесомо, я провожу пальцами по скуле, затем — к виску и, наконец, за ухом.

— Ты спал?

Он открывает глаза.

— Не очень, — хрипло отвечает он. — Просто не получалось. Наверное, заболел.

Этот большой сильный мужчина, который всегда готов помочь всем вокруг, который всегда поступает правильно, выглядит сломленным, и я не могу этого вынести.

Я решительно киваю и сжимаю его мозолистую руку, пока оглядываю комнату. Огромная кровать с хрустящими белыми простынями. Пейзажи с горами на стенах. Мягкое кресло в углу, рядом с торшером, окруженное встроенными книжными полками. Идеальное место, чтобы свернуться калачиком с книгой.

— Я сейчас вернусь.

Я собираюсь уйти, но он сильнее сжимает мою руку — безмолвная мольба остаться.

— Эй. — Я сжимаю его руку в ответ, наклоняясь, чтобы поймать его взгляд. — Переоденься и ложись в кровать. Я сейчас вернусь.

В ответ он напряженно кивает, и его пальцы медленно разжимаются. Это заставляет меня с любопытством оглянуться на него через плечо, пока я ухожу. Вид его такого маленького и побежденного на краю кровати сжимает мне сердце. Я чувствую, что сейчас я ему нужна, так что спешу.

Я выхожу из комнаты и иду к себе, в поисках любых средств, которые могут помочь ему расслабиться. Потому что я не думаю, что Баш болен — я думаю, что Кэш выгорел.

Когда я возвращаюсь в его комнату, он уже под одеялом, лежит на спине, руки сложены на животе, почти как у покойника, и уставился в потолок.

Я с трудом сдерживаю тревогу, видя его таким отстранённым. Мне интересно, что он увидел за время своего отсутствия, что заставило его так измениться.

Я тихо включаю Bluetooth-колонку и запускаю свой любимый успокаивающий плейлист — тибетские поющие чаши.

— Гвен, — он произносит моё имя так, будто оно что-то значит. Как будто он знает, что должен сказать мне остановиться, но не может заставить себя это сделать.

— Баш, — отвечаю я, намекая, чтобы он не вмешивался и позволил мне позаботиться о нём. Потому что кому-то это нужно.

Я задергиваю тяжёлые шторы и возвращаюсь к нему. Он следит за мной взглядом, но в остальном не двигается.

Я упираюсь коленями в край матраса на противоположной стороне кровати и поднимаю стеклянный флакон с лавандовым маслом. Оно прозрачное, и внутри плавают настоящие веточки.

— Я встану на колени на твоей кровати и буду втирать это в твои виски. Пожалуйста, постарайся не возбудиться.

Он внезапно и искренне смеётся, и мне становится легче.

— Хорошо, Гвен. Если тебе от этого станет легче.

С нежной улыбкой я забираюсь к нему в постель.

— Да, я делаю всё это, чтобы мне стало легче.

Он закрывает глаза, и я замечаю, что Баш никогда не расслаблялся со мной так, как сейчас. На самом деле, я думаю, что Баш вообще ни с кем не расслабляется.

Ему было больно.

Слова Клайда эхом отдаются у меня в голове, и я понимаю, что дело не только в этом. Мне было больно. Но это? Башу действительно больно. Это другое, и я это ненавижу.

Я придвигаюсь так близко, что мои колени упираются в его руку. Затем я выдавливаю несколько капель масла на кончики пальцев, растираю их, чтобы масло нагрелось, и осторожно протягиваю руку над ним, чтобы нежно надавить указательным и средним пальцами на его виски.

Сначала он напрягается, но потом расслабляется. Я осторожно двигаюсь по кругу, слегка замедляясь с каждым движением, как будто могу снять напряжение в его теле одними лишь кончиками пальцев.

— У тебя был непростой год, Баш, — тихо говорю я. — Ты через многое прошёл.

Его щека дергается.

— Неправда.

— Да, правда. Ты пережил сильное эмоциональное потрясение. Трипп.