Измена. Ты больше не моя - Даша Черничная

— Почему? — округляю глаза.

— Потому что таскаются к ней с грязью всякой. Проклятье навести или приворожить там. А она не по этой части вообще. И денег не берет. Ты не обращала внимания, какой у нас поселок тихий и красивый? Интернет есть, и тротуары. У деток школа, в магазинах всегда продуктов много. Хотя мы ж вообще в тупике живем. Никакой цивилизации. Это те, кому она помогла, так благодарят.

Становится немного страшно: может, и меня отправит? На все четыре стороны, пинком под задницу.

— Она будет у тебя роды принимать? — спрашиваю Таю.

— Ты что! — ахает она. — Надеюсь в город попасть.

— Когда тебе рожать?

— Через пару месяцев, а там как Всевышний решит.

Кутаемся в пледы, греем руки о кружки с чаем, дышим.

— Ночью в горах снег выпал, — говорит задумчиво.

И вправду на верхушках стало больше снега. Приближение зимы чувствуется очень явно, ночью стало холоднее.

— Ты, Варя, если уж надумала идти к Прасковье, то поторопилась бы. Тут, говорят, зимой дороги так засыпает, что ни проехать ни пройти.

Тая уходит к себе, а я иду к Залине. Та возится на кухне, помешивает мясо с картошкой в большой сковороде.

— Залина, скажи, можно ли попросить Мурада, чтобы он отвез меня к Прасковье?

— Отчего ж нельзя, — выгибает бровь, вытирает руки о передник и откладывает деревянную ложку, которой помешивала мешала мясо. — Можно. Решилась, да?

— Решилась.

— Ну и правильно, чего тянуть.

— Залина, а правда, что она может прогнать? — спрашиваю с волнением.

— Правда, — отвечает серьезно женщина. — Но то если к ней со злыми намерениями. Или с глупостью какой. У нас тут есть дамочка одна — бегала к ней с каждой ссадиной. Все ей виделось рассечение души и прочая чепуха.

— А что было на самом деле? — спрашиваю с интересом.

— А на самом деле она пальцы резала, когда жрать готовила. Прасковья ей тогда так и сказала: рукожопая!

И начинает смеяться, а я немного расслабляюсь.

Мурад, муж Залины, отвозит меня до последнего дома в поселке. Он заброшен, тут реально как конец мира. Впереди только лес.

— Знаешь, как попасть к ней? — спрашивает мужчина.

— Я так понимаю, вон по той накатанной дороге идти? — вглядываюсь в лес и смотрю, как меж черных деревьев уходит автомобильная дорога.

Выглядит все достаточно мрачно. Лес в сумерках, и где-то там дом, до которого еще дойти надо.

— Туда-туда. Километра три топать. Я б довез тебя, но никак, прости. Машина завязнет в грязи.

— Конечно. Я все понимаю. Спасибо.

— Ты, как выйдешь из леса, позвони, я заберу. А не позвонишь — так будем считать, что у нее осталась.

Зачем мне оставаться у Прасковьи?

Но задать вопрос не успеваю, Мурад садится за руль и уезжает, оставляя меня одну.

— Так. Ну ладно, — уговариваю сама себя и бодренько поворачиваюсь, отправляясь в путь.

Чем дальше я захожу, тем страшнее становится. Редкие птицы вспархивают с веток, ветер свистит между деревьев. Лес зимний, зловещий. Мороз щиплет нос и кончики пальцев. А потом и вовсе начинает сыпать снежок.

Из-за хмурого неба в лесу становится практически темно.

Ага. И искать меня не будут, если не вернусь.

С практически человечьим криком с ветки срывается какая-то птица и, взмахивая большими крыльями, взлетает. По коже табунами мурашки, все чувства обостряются.

— Зараза, — шепчу себе под нос. — Чего пугаешь так?

И скорее вперед, переходя практически на бег. Несколько раз падаю, спотыкаясь об коряжки, разрывая джинсы. Боли не чувствую, она будет позже.

Наконец впереди вижу огонек и, чем ближе я подхожу, тем отчетливее различаю очертания небольшого деревянного домика.

Успокаиваю сердце, выдыхаю и, прихрамывая, иду вперед.

Возле самой двери замираю, перевожу дух и заношу руку, чтобы постучать, но с той стороны мне кричат:

— Заходи, чего топчешься?! — голос старческий, сварливый.

А слух у нее животный. Как птица, подметила мои шаги и среагировала.

Толкаю дверь и захожу внутрь.

Прасковья откладывает в сторону пучок трав, из которых плела косичку, пока я не пришла.

Прокашливаюсь:

— Здравствуйте…

Прасковья рассматривает меня с интересом, заглядывает в глаза, даже обходит по кругу. Мне кажется, что сейчас она отправит меня восвояси, но она говорит:

— Хорошо, что пришла. Я заждалась тебя…

Варвара

Распахиваю окно, и домик наполняется множеством звуков: слышится щебет весенних пташек, которые возятся где-то совсем близко, шум горной речки, ставший отчетливее, после того как в горах начали вовсю таять снега. Тут у нас в лесу, да и в поселке, уже давно нет снега, природа пробудилась.

Ночами еще очень холодно, а вот днем порой становится так жарко, что хочется раздеться.

У Прасковьи я живу больше полугода. Как пришла тогда — в рваных джинсах, перепуганная до чертиков, так и осталась у нее. В поселок она меня не выпускает. Не знаю почему. Телефона у меня нет, связи с внешним миром никакой. Да мне и так хорошо.

У Прасковьи постоянно люди, то просто так привозят что-то, то приезжают с недугами.

Поначалу я пыталась уйти — мне было неловко. Во мне умений никаких, к медицине я не имею отношения, чего глазеть? Но Прасковья не отпускала меня. Ставила рядом с собой и заставляла смотреть.

И я смотрела. Никогда не понимала, что она делает, но ослушаться не могла.

Мне кажется, я как была бестолковой, так и осталась. Мой максимум — принести воды из колодца, собрать травы да высушить их.

О своей прошлой жизни я думаю изредка. И каждый раз в воспоминаниях лицо Булата, полное вины. И еще его взгляд, которым он смотрел на меня, когда тело Миши опускали в землю.

Хоронили моего мужа, а я не могла отвести взгляда от другого мужчины.

Это ненормально, но между нами, несмотря на ужасные обстоятельства, протянулось нить еще более прочная. Переплетено в ней было многое: и полузабытые отголоски странного помешательства, и вина. Горе, боль. Тоска. Потому что мы оба понимали — нам не быть вместе. Я даже уложить этого в голове не могла.

Иногда он приходит ко мне во снах.

Почему-то всегда он сидит в клетке, как зверь. Мечется из угла в угол, воет. И смотрит на меня желтыми, волчьими глазами, зовет.

Я просыпаюсь с