Я тебя (не) забуду - Татьяна Юрьевна Никандрова

— Ты решил меня выкрасть? — шучу я.

— Не заметил, чтобы ты сопротивлялась.

— Во мне говорит банальное любопытство, — хмыкаю. — Куда мы идем?

— Скоро увидишь.

Опять интрига.

Притормозив, поочередно сдергиваю с ног босоножки.

Около сцены и бара тянулся удобный деревянный настил, заменяющий пол. Поэтому мне было вполне комфортно на шпильках. Однако теперь, когда деревянная дорожка закончилась и ступни утопают в рыхлом песке, босиком однозначно будет удобнее.

— Ты знаешь, что за причалом заканчивается набережная? — вновь подаю голос.

— Новая — да. Но за ней начинается старая, — отзывается Кирилл, упрямо двигаясь в противоположную от фестиваля сторону.

— Но там ведь ничего интересного…

— Думаешь? — мажет по мне насмешливым взглядом.

Я пожимаю плечами.

Новую набережную построили, когда мне было лет двенадцать. С тех пор я не особо интересовалась старой частью города. Да и зачем? Все лучшие рестораны и пляжные клубы города располагаются на этой стороне.

— Я родился в Заволочинском районе, — неожиданно признается Кирилл. — Здесь прошло мое детство.

Заволока — один из старейших районов нашего города. Раньше здесь находилась крупная ткацкая фабрика и жили рабочие. Потом фабрика закрылась, и места постепенно опустели.

Сейчас, насколько мне известно, тут не осталось ничего примечательного. Разве что небольшой рыбный рынок, который работает по выходным.

— Правда? — оживляюсь. — Выходит, кто-то из твоих близких работал на фабрике?

— Отец.

— А сейчас он чем занимается?

— Вышел на пенсию.

Я хмурюсь, прикидывая в голове цифры. Очевидно, Кирилл поздний ребенок. Ну или самый младший. Раз его родители уже достигли пенсионного возраста. Потому что самому парню на вид вряд ли больше двадцати пяти.

Мы все сильнее углубляемся в зону старой набережной, и постепенно облагороженные городские виды остаются позади. Тут нет привычного глазу искусственного освещения, мраморных парапетов и живописных дорожек, ведущих к воде.

С правой стороны тянется густая лесополоса, с левой — бьется о берег море. А внизу, на спуске с холма виднеется старый заброшенный пирс с одним-единственным фонарем, напоминающим догорающую спичку.

— Посмотри наверх, — негромко произносит Кирилл.

И, задрав голову, я упираюсь взглядом в потрясающей красоты небо, усыпанное мелкой кристальной крошкой.

Кажется, теперь я понимаю, почему он увел меня подальше от городских огней. Здесь, во мраке естественной южной ночи, звезды сияют гораздо ярче.

— Восхитительно, — искренне выдыхаю я. — И почему люди так редко любуются небом?

— Потому что все время смотрят в смартфоны, — хмыкает Кирилл.

— Ты знаешь названия созвездий? — спрашиваю, вдруг заинтересовавшись причудливыми узорами небесного полотна.

Хотя, если вдуматься, вопрос дурацкий. Ну кто в наше время разбирается в астрономии? Ее ведь даже в школе теперь не преподают.

Но мой спутник внезапно огорошивает:

— Да. Некоторых.

— Серьезно? — я недоверчиво кошусь на его профиль, смягченный бледным лунным светом.

Крупный прямой нос с едва заметной горбинкой, выдающийся волевой подбородок, жесткая линия губ, белесый шрам на скуле и темная поросль щетины.

Парень, определенно, красив, но смазливым его не назовешь. Это подлинная мужская красота. С шероховатостями, острыми углами и несовершенствами. Без излишнего лоска и стремления к идеалу.

— Видишь три яркие звезды? Вон там, на юге, — Кирилл вскидывает руку, задавая направление взгляда. — Это Вега, Денеб и Альтаир. А фигура, которую они создают, называется Летний треугольник.

— Никогда не слышала о таком созвездии, — отзываюсь я.

— Вообще-то это не созвездие, а астеризм. Так как в его состав входят звезды трех разных созвездий.

Я изумленно расширяю глаза. То есть оннастолько осведомлен?

— Самая яркая звезда этого треугольника, Вега, входит в состав небольшого созвездия Лиры. Это такой маленький параллелограмм, — продолжает Кирилл, шевеля пальцами. — А вот звезда Денеб является частью созвездия Лебедь. По легенде, Зевс принимал облик лебедя, чтобы соблазнить прекрасную Леду…

Кирилл продолжает рассказывать о причудливых переплетениях небесных тел, и его голос — низкий, спокойный — вводит меня в своеобразный транс.

Я почти не запоминаю диковинных названий звезд. Почти не улавливаю смысл услышанного. Мое внимание сосредоточено на нем. На его мимике. На движениях ресниц. На остром выступе кадыка и ярко очерченных углах челюсти.

Я смотрю на Кирилла и вдруг с пронзительной ясностью осознаю, что снова хочу ощутить тепло его ладоней. А еще — вкус губ.

Наверняка этот парень божественно целуется…

— Послушай, Кирилл, — я перебиваю его буквально на полуслове.

Он осекается. Переводит на меня вопросительный взгляд.

А я сглатываю вмиг загустевшую слюну, облизываю пересохшие губы и озвучиваю то, что давно вертится на языке:

— Когда ты меня уже поцелуешь?