Любовь 50+ - Анна Корнова

– Не хочу. Репин нарисовал Мусоргскому портрет, и что мы теперь думаем о великом композиторе! – Люба попыталась перевести неожиданное предложение в шутку.

Заговорили об известном портрете, о странностях великих людей. Люба споткнулась на неровности протоптанной от берега тропинки. Слава подхватил её под руку, на секунду прижал к себе, и Люба почувствовал подтянутое упругое тело, по всему телу поползли мурашки, мгновенно превращаясь в электрические искры. Это длилось всего мгновение, но Люба ещё несколько минут шла молча, пытаясь понять, что произошло. Так же током било её только раз в жизни, когда она только начала встречаться с Михаилом. Они тогда ещё не целовались и не обнимались, просто после занятий пошли в кино, сели рядом, смотрели на экран, случайно Люба коснулась руки спутника, и её словно ударило током. Михаил потом говорил, что его тоже било током, когда он касался её руки. Они были молоды, в них зарождалась любовь, эмоции били через край, молодое чувство рвалось на свободу. Но сейчас ни о каких чувствах не идёт речь – этот мужчина ей безразличен. Как врач Любовь Александровна сразу же объяснила произошедшее приближением менопаузы: началась физиологическая перестройка, влияющая на либидо. Вот инстинкты громко и заявили о себе. Но желание не пропадало, хотелось, чтобы художник вновь прижал к себе. Никогда прежде Люба не испытывала ничего подобного, и собственная реакция пугала.

Неспеша дошли до дома, под рябиной ещё постояли, поговорили о чём-то незначительном и расстались, условившись назавтра отправиться смотреть Славины картины.

Люба поставила чайник, разжарила оставшуюся с обеда варёную картошку, но ужинать не хотелось.

– Я от местного кислорода спать хочу с невероятной силой, – зевая, сообщила Мила.

– Ну, так давай ложиться.

Людмила моментально заснула, а Люба ворочалась на пружинном матрасе, разглядывая никелированные шарики на спинке кровати, блестящие от света луны. По оконному стеклу застучали дождевые капли, лунный свет погас, в комнате стало совсем темно. Любе вдруг захотелось встать, она накинула ветровку и вышла на крыльцо. Что заставило её идти в ночную темень под дождь, она не могла себе объяснить, но первое, что она разглядела во мраке, была высокая мужская фигура у рябины. Слава укрылся от моросящего дождя под раскидистой кроной и, увидя Любу, кинулся ей навстречу.

– Ну, наконец-то, – выдохнул он, будто они договорились о свидании.

Как она узнала, что он её ждёт? Как он узнал, что она выйдет ночью к рябине? Наверное, так было записано в недоступном для нас сценарии людских жизней.

Когда он притянул Любу к себе и обнял, она поняла, что обрушившуюся на неё лавину не остановить. Она хотела отстраниться, но вместо этого обхватила его шею руками, прижимаясь теснее. Поцелуи становились всё сильнее, от прикосновения мужчины напряглись соски, тело под его ладонями стало гибким.

– Пойдём в дом, – прошептала Люба.

Дальше сеней они не прошли. На каких-то сваленных в углу мешках Люба отдалась этой невероятной ласке. Она прижалась к его широкой груди, ощущая, как он не спеша, медленными движениями все глубже проникал в её тело, и в мире не осталось ничего, кроме острого, почти невыносимого удовольствия. В какой-то момент она даже почувствовала, что теряет сознание, а когда наслаждение достигло своей вершины, застонала и обмякла, словно от усталости. Тело мужчины, наоборот, напряглось, голова запрокинулась, он издал звук, похожий на рык, и крепче обнял Любу. Изнеможённые после близости, они лежали на смятой рогоже, каждый думая о своем.

– Так не бывает, – прервала молчание Люба.

– Но есть же, – Слава нежно поцеловал её висок.

Люба поднялась, в голове не было никаких мыслей. Она вернулась в комнату, легла и моментально уснула. Но очень быстро проснулась, села на кровати и вслух произнесла: «Господи! Что я делаю!»

Мила любила поспать, поэтому с раздражением открыла глаза от того, что её сну мешает кто-то, гремящий за стеной посудой. Она поднялась и обнаружила Любу, собирающую с пола черепки разбитой чашки. При этом, к удивлению Милы, её подруга была по-дорожному одета, а у дверей стояла Любин баул.

– Ты чего в шесть утра шумишь? – удивилась Мила.

– Извини, я тебя будить не хотела. Ждала, когда ты проснешься, собралась кофе себе сварить, чайник на край стола поставила, и вот… – Люба развела руками.

– А куда в такую рань собралась?

– В Москву.

– Не поняла.

– Ты меня прости. Я знаю, что как сволочь поступаю: тебя в эту глухомань приволокла, а сама сваливаю. Хочешь, давай где-нибудь в соседней деревне что-нибудь снимем или в Костроме в гостинице поживём?

– А отсюда-то чего уезжать?

– Мил, я вчера с художником переспала.

– Это когда вы успели?

– Ты уснула, а мы в сенях. Ты прости, я понимаю, что он тебе понравился, да я и не хотела, как-то само вышло.

– Да мне чего? Так, курортное приключение наклёвывалось. Не у меня, так у тебя приключилось. Тем более, что тебе для поднятия самооценки это сейчас надо. И как художник? Художественно?

– Мил, у меня ведь, кроме мужа, никого не было. А тут – незнакомый мужик.

– Бинго! Ты теперь знаешь, что на планете, помимо твоего Миши, есть ещё мужчины. Только я не поняла, чего ты в Москву собралась.

Люба не могла даже себе объяснить, почему решила срочно уезжать, она только осознавала, что произошло нечто ей самой непонятное, нарушающее все её представления о том, что можно и нельзя, и оттого пугающее. Она не хотела никаких отношений с мужчинами, боялась новой боли – всё это она не умела растолковать подруге: не хватало слов, поэтому сказала первое, что пришло в голову:

– Зачем мне молодой мужик? Чтобы меня ещё раз послали?

– Ага, молодой, скажи ещё: юный. Наш нормальный контингент, можно и помоложе посмотреть. Или тебе в половые партнёры нужен дряхлый старик, чтобы за ним дорожка из песка шла?

Люба пожала плечами:

– Но есть же ровесники или ненамного постарше.

– Нет, Филимонова. Их нет. Наши ровесники сдохли от водки и отсутствия инстинкта самосохранения, а тех, кто остался, уже на полной скорости догоняют инфаркты и импотенция, а многих уже догнали; к тому же наши ровесники давно и прочно женаты, а если и смотрят на сторону, то, как твой Миша, на молодых и длинноногих. Так что,