Любовь 50+ - Анна Корнова

– Слушаю, – Люба ответила мужу с той интонацией, которая может быть только у загруженной работой заведующей отделением.

– Я не могу застать тебя дома. Нам надо встретиться, обсудить ситуацию, – Михаил тоже говорил официальным тоном, будто не с женой разговаривал, а с деловым партнёром.

– Говори, я внимательно слушаю тебя.

– Не телефонный разговор. Завтра в семь я заеду, и тогда спокойно всё обсудим.

– Завтра не получится. Я не в Москве.

– А где ты? – голос Михаила потерял официальность.

– В отпуске. Буду в Москве через десять дней.

Повисла пауза. Вероятно, Михаил хотел узнать подробнее про Любин отпуск, но ничего не спросил, и после некоторого замешательства быстро попрощался.

Люба стояла, рассматривая экран мобильника. Разговор дался ей с большим трудом: она, как могла, старалась говорить спокойно, но сердце, казалось, стучало прямо в горле, и даже в глазах ощущался пульс. С таким трудом достигнутое равновесие исчезло после минутного разговора.

– Ну, чего хотел? – нарушила тишину Мила.

– Не знаю. Сказал, что нужно поговорить.

– Говорун какой, – осуждающе пробормотала Людмила. – Люб, ты чего побледнела? Присядь. Давай я тебе молочка налью. Натурального.

– Он, наверное, будет развод обсуждать, и чтобы я квартиру освобождала.

– Пусть с адвокатом твоим разговаривает.

– Мил, ты помнишь, как он за мной ухаживал? Все мне говорили, что надёжнее парня не найти. И он, правда, был надёжный, я как за каменной стеной жила, ничего в жизни не боялась, потому что знала: муж меня от любой беды защитит. Я подумать не могла, что со мной такое будет. Ведь у нас была такая хорошая семья.

Люба начала вспоминать, как Михаил вставал ночью к грудной Сашке; как прибежал к поликлинике (она только начинала работать после института) с зонтом, потому что начался ливень, а она недавно переболела; как, удивляя всех, зимой дарил ей душистую сирень, а каким образом и где доставал он в январе её любимые цветы не признавался… Люба говорила и не могла остановиться – все лучшие воспоминания лавиной обрушились на неё.

– Мы были единым целым, смотрели в одну сторону. Он посвящал мне песни. Мил, помнишь: «Ты мой нежный ангел, ты судьба моя».

– Люба, зачем ты себе душу бередишь?

– Я не знаю, как жить без Михаила. Я без него не умею жить – не могу!

– Ты не можешь жить без воды, еды и воздуха. Без всего остального можешь. Пройдёт время, удивляться станешь, что так убивалась из-за мужика.

– Не из-за мужика, а из-за мужа. У меня было счастье, а я его не сберегла. Всегда ведь двое виноваты. Я мало времени Мише уделяла, думала, что всё у нас с ним хорошо.

– Прекращай самобичеванием заниматься. «Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были». У других неделя счастья за всю жизнь не наберётся, а тебе годы судьбой были подарены. И судьба тебе ещё счастье подарит.

Люба с недоверием посмотрела на подругу и горько усмехнулась:

– У меня уже ничего не будет, кроме внуков и климакса. И ещё воспоминания об измене любимого мужа.

– Хватит. Сколько можно этот Мишкин бред повторять! Жизнь не кончается. Как только построишь новые планы, так жизнь и наладится.

– Нечему налаживаться.

– Помнишь у меня лет роль была одинокой и убогой, я там только одну фразу говорила: «Если ты чувствуешь, что потерял всё, помни: деревья теряют листья каждый год, но растут всё выше».

Люба только печально вздохнула: какие ещё листья? Она без ствола осталась.

Вечером в дверь постучали. На крыльце стоял улыбающийся Слава:

– Девушки, вы готовы к вечернему моциону?

Люба напрочь забыла про их планы на вечер, однако Мила помнила и была готова идти любоваться закатом над рекой – глаза накрашены, волосы, забранные днём в хвостик, распущены, лямочка топика сползает с плеча.

Втроём они отправились на берег Сони. Мила вспоминала театральные курьёзы, Слава заразительно смеялся, время от времени обращаясь к Любе, и она машинально улыбалась, хотя думала о своём: когда Михаил стал ей изменять? Почему она не почувствовала обман? Ведь то, что в её семье произошло, это не «погуляет и вернётся», это предательство. Она ему не нужна. И как давно не нужна? Пока она думала, что у них всё хорошо, он тихо её презирал и мечтал о будущем с другой женщиной.

– Эти места надо рисовать, – щебетала Мила.

– Так я поэтому здесь, – шутливо отрапортовал Слава. – Я певец Чухломского края.

Люба равнодушно рассматривала пейзаж. Речка была неширокой, берег заболочен, на противоположной стороне – глухой бурелом. Зачем надо было идти сюда?

Оранжевый диск солнца медленно скатывался за лес, смешивая синеву неба с золотом заката. В закатных лучах вершины деревьев казались увенчанными золотыми коронами. И вдруг алый свет разлился по небу, по воде – всё празднично засияло.

– Окрасился месяц багрянцем, – запела Мила хорошо поставленным голосом. Песня полилась, как река, то набирая силу и высоту, то затихая почти до шёпота. Пение Людмилы, алая полоса света, отражённая в воде, стволы сосен, облитые краской заката, – всё соединилось в одну прекрасную, сказочную картину.

Закат погас, и сказка закончилась, гладь реки вновь стала мертвенно-сизой.

Люба представила, что рядом стоит Михаил, и они вместе любуются алыми всполохами. Ей сейчас не хватало именно Михаила, его фирменных словечек, его улыбки, его голоса. С ним она жила, а без него её жизнь закатилась, только её закат не такой красивый, как тот, что они сейчас наблюдали.

– Я неделю пишу этот закат над Соней, настроение надо поймать, – Слава неотрывно смотрел на реку.

Домой возвращались, когда уже стемнело. Теперь солировал Слава, рассказывая о выставках, о своих картинах, а Мила восхищалась, восторгалась, удивлялась. Решено было завтра пойти к Макаровым, где Слава покажет, что он написал в Луконино за это лето.

– А ты портреты пишешь? – спросила Мила.

– Ну, я не портретист, но рисовал интересные лица, – Слава обернулся к Любе: – Хочешь, я твой портрет напишу?

Дерзкий и весёлый взгляд снова заставил Любу напрячься: