Хозяйка гиблого поместья драконов - Лилия Тимолаева

Она оказалась тяжёлой, с разбухшими от сырости обручами. Лада упёрлась плечом, скрипнула зубами, сдвинула её на ладонь, потом ещё на ладонь. Платье мешало, мокрый подол путался в ногах, волосы липли к вискам. Нисса стояла рядом, явно не зная, можно ли хозяйке помогать, если хозяйка сама толкает грязную бочку.

— Не смотри так, — сказала Лада, переводя дыхание. — Бочки сами себя не подвинут.

— Хозяйки так не делают.

— Старые хозяйки недолго оставались, помнишь?

Девочка растерянно моргнула, а потом вдруг поставила фонарь ближе, упёрлась обеими ладонями в бочку и помогла толкнуть. Вместе они сдвинули её к двери, закрывая щель. Потом вторую. Потом нашли тяжёлый ящик с проржавевшими петлями и поставили сверху, чтобы бочки не откатились.

Работа была грубой, неудобной, совершенно не похожей на то, с чего, наверное, должна начинать новая владелица родового поместья. Но когда проход оказался закрыт, Лада почувствовала странное удовлетворение. Маленькое. Нелепое. Настоящее.

Первый угол дома стал безопаснее.

Не благодаря печатям, титулам или милости драконьего наместника. Благодаря двум парам рук, фонарю и упрямству.

— Теперь пролом у конюшни, — сказала она.

Нисса испуганно посмотрела на неё.

— Туда надо через двор.

— Значит, возьмём что-нибудь тёплое.

— Ночью во двор нельзя.

— Почему?

— Потому что от сада приходят голоса.

Лада посмотрела на тёмное окно. За стеклом больше не было видно даже двора, только собственное отражение — бледное лицо Мираны Вейрхольд, чужие глаза, волосы, выбившиеся из причёски, и маленькая Нисса с фонарём за плечом. Где-то там, в темноте, оставалась стена с проломом. Если предупреждение о чужой крови у ворот было не пустым, пролом мог стать приглашением.

— Тогда пойдём не одни, — решила Лада.

— С кем?

— С Брамом. Ты сказала, сторож ушёл к стене.

— Если он вернулся.

— Если не вернулся, будем знать, что у нас проблема.

Нисса явно хотела сказать, что проблема у них уже есть, но промолчала.

До башни у ворот они шли через длинный нижний коридор, который оказался холоднее всех прежних. Здесь стены были не оштукатурены, а сложены из серого камня, швы между плитами местами почернели от сырости. Фонарь выхватывал из темноты старые крюки, закрытые двери, пустую стойку для копий, несколько щербатых щитов на стене. Один щит был перевёрнут, и на его обратной стороне кто-то нацарапал ножом: «Не открывай после заката».

Лада остановилась.

— Это про какую дверь?

Нисса проследила за её взглядом и тихо сказала:

— Про любую.

Очень обнадёживающе.

Ближе к башне стало слышно ворчание. Сначала Лада подумала, что это ветер в трубе, но потом различила слова. Кто-то ругался низким, сиплым голосом, причём ругался не зло, а с тем усталым постоянством, с каким человек разговаривает сам с собой, когда давно не ждёт ответа.

— …говорил же, не к добру карета. Кто ж в такой вечер приезжает? Только беда на колёсах. А теперь цепь ищи, ставни держи, дом слушай, да ещё новая госпожа, прости северный прах…

Нисса остановилась у арки.

— Брам.

Сторож обнаружился в маленьком помещении у бокового выхода. Он был широкоплечий, седой, с тяжёлой бородой и кривой походкой. На нём висела старая куртка, подпоясанная верёвкой, в одной руке он держал фонарь, в другой — связку железных скоб. Увидев Ладу, он замолчал так резко, будто ему на язык наступили.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Брам первым отвёл глаза, но поклона не сделал. Только нахмурился и пробормотал:

— Значит, не показалось.

— Что именно? — спросила Лада.

— Что дом снова огни зажёг.

— Зажёг. И двери закрыл. А ещё предупредил, что у ворот чужая кровь и надо закрыть дом, пока север не узнал, что я жива.

Брам медленно поднял на неё глаза.

Нисса пискнула:

— Госпожа…

— Что? — Лада посмотрела на девочку. — Если он сторож, ему лучше знать, что происходит. Если он не сторож, нам тем более надо это выяснить.

Брам неожиданно хрипло усмехнулся.

— Хозяйская речь.

— Придётся привыкать. Вы Брам?

— Был им с утра.

— Отлично. Я Мирана Вейрхольд. Или Лада, если дом всё равно уже знает больше, чем положено. Сейчас мне не до титулов. Нам нужно закрыть пролом у конюшни.

Сторож смотрел на неё так, будто услышал не приказ, а странное заклинание.

— Сейчас?

— Нет, весной, когда через него войдут все желающие.

Нисса тихонько втянула воздух, но Брам вдруг снова усмехнулся. На этот раз почти с уважением.

— Пролом досками не закрыть. Там камень вывалился.

— Чем закрыть можно?

— Телегой, если сдвинуть. Да воротными жердями. Да цепью, если цепь не сперли.

— Цепь унесли?

— Нижнюю с кухонной двери точно унесли. Воротная вроде была. Только я один её не натяну.

— Теперь не один.

Брам нахмурился сильнее.

— Госпоже не место во дворе после заката.

— Госпоже место там, где у её дома дыра в стене.

Он помолчал, потом медленно, тяжело кивнул.

— Плащ наденьте. Север не любит голую шею.

Лада решила не уточнять, что именно север любит, а что нет. Она вернулась к кухне, набросила ещё влажный плащ, взяла вторую лампу, найденную Брамом в сторожке, и только после этого они вышли во двор через боковую дверь, которую дом открыл неохотно, с долгим скрипом и таким видом, будто выпускал хозяйку в крайне сомнительное место.

Ночь уже опустилась окончательно.

Дождь стал мельче, почти невидимым, но от этого холоднее. Он не падал каплями, а висел в воздухе серой мокрой пылью, оседал на волосах, ресницах, ткани плаща. Двор Эйрен-Гарда оказался больше, чем Лада представляла из окна: неровная каменная площадка, старый колодец под навесом, тёмные очертания конюшни, полуразрушенная стена, за которой начинался сад. Не сад даже — чёрная чаща переплетённых ветвей. Оттуда действительно доносились голоса.

Не слова. Вздохи. Шорохи. Иногда почти смех.

Лада крепче сжала фонарь.

— Не отвечайте, — сказал Брам, заметив её взгляд. — Что бы ни услышали, не отвечайте.

— А если позовут по имени?

— Особенно тогда.

Очень хотелось спросить, откуда в саду могут знать её имя, но Лада решила: один ужас за раз.

Они дошли до пролома у конюшни. Стена здесь просела, несколько крупных камней вывалились наружу, оставив в кладке тёмную брешь почти по пояс взрослому человеку. За ней чернел склон, ведущий к дороге и