Хозяйка гиблого поместья драконов - Лилия Тимолаева

Нисса подняла на неё глаза.

— Сейчас мы не идём наверх, — продолжила Лада. — Не лезем в подвал, не открываем таинственные двери и не выясняем, кто говорит чужими голосами. Сначала закрываем дом. Потом собираем всех, кто здесь живёт. Потом выясняем, что у нас с едой, водой, дровами, окнами, крышей и спальными местами. Потом уже будем разбираться с долгами, севером и лордом Эйреном.

Последнее имя словно зацепило воздух.

С верхнего этажа донёсся тихий скрип. Полоска серебристого света дрогнула, но дверь не открылась шире.

Лада подняла голову.

— И да, — добавила она, обращаясь уже к дому, хотя прекрасно понимала, как это выглядит со стороны. — Если ты хотел хозяйку, привыкай. Хозяйка сначала считает запасы и закрывает двери, а уже потом беседует с семейными тайнами.

Где-то в глубине стен прошёл низкий, недовольный звук. Нисса втянула голову в плечи, но Лада не отступила.

Ей было страшно. Очень. В этом доме страх становился почти осязаемым: цеплялся за подол, прятался в тёмных углах, дышал из-за закрытых дверей, перекатывался под полом глухим ворчанием. Но вместе с ним в Ладе поднималось другое чувство — не смелость даже, а упрямое хозяйское раздражение. Её бросили сюда как ненужную вещь. Дом встретил её как давно ожидаемую. Север, судя по предупреждению, мог захотеть узнать, что она жива.

Прекрасно.

Только больше никто не будет решать за неё, когда ей бояться, куда идти и как умирать.

— Нисса, веди к кухонному двору.

— Но…

— Ты знаешь дорогу?

— Да.

— Тогда веди. Фонарь держи перед собой. Если что-то в коридоре покажется неправильным, сразу говори. И больше не шепчи. Шёпот в таком доме пугает сильнее крика.

Девочка судорожно кивнула, прижимая фонарь к груди. Свет медовыми пятнами лёг на её худое лицо, выхватил из темноты большие глаза, испачканный золой подбородок и старенькую тесьму на вороте платья. Лада вдруг подумала, что Нисса, похоже, давно не слышала, чтобы взрослый не только спрашивал её, но и принимал ответы всерьёз.

Они пошли через боковой коридор.

Дом провожал их звуками. Не теми, что бывают в любом старом здании, когда дерево остывает, а камень отдаёт дневную сырость. Нет, Эйрен-Гард слушал. То впереди тихо постукивала ставня, хотя за окном не было сильного порыва ветра. То где-то справа вздыхали балки. То под ногами вдруг становилось теплее, будто пол помнил, куда ведут живых, а куда лучше не сворачивать.

Лада старалась не пропускать деталей.

Слева — дверь с облезлой зелёной краской, из-под неё тянет сыростью. Справа — узкая ниша для свечей, пустая, но чистая. На стене царапины на уровне детской руки. У поворота — следы копоти, будто когда-то здесь горел факел. В окне — трещина крестом, надо будет чем-то закрыть, иначе к утру в коридоре станет совсем ледяно.

Странно, но обычные бытовые мысли не мешали страху, а укрощали его. Пока Лада замечала щели, поленья, ставни, ведро у стены и перекошенную петлю, дом переставал быть сплошным чудовищем. Он становился задачей. Сложной, огромной, живой, с характером, но всё же задачей.

— Здесь, — прошептала Нисса у низкой двери.

Лада посмотрела на неё.

Девочка поспешно поправилась:

— Здесь задний выход.

Дверь в кухонный двор была узкой, окованной двумя полосами железа. На ней висели три задвижки. Верхняя держалась крепко. Средняя была перекошена. Нижняя отсутствовала вовсе, оставив в дереве тёмный прямоугольный след и две ржавые дырки от гвоздей.

— Кто снял нижнюю? — спросила Лада.

— Не знаю.

— Нисса.

Девочка опустила глаза.

— Конюх. Он говорил, что железо всё равно зря пропадает, раз дом скоро закроют. Потом ушёл.

— Ушёл один?

— С мешком.

— Ясно.

Лада провела пальцами по следу от задвижки. Внутри поднялось неприятное, но очень знакомое чувство. Так бывает в домах, где люди уже перестали считать пространство общим: один уносит железо, другая забирает сыр, третий не чинит пролом, четвёртый делает вид, что ничего не видит. Дом гибнет не за один день. Его сначала мысленно бросают, потом начинают разбирать по кускам, потом удивляются, почему стены больше никого не держат.

Она подняла верхнюю задвижку и опустила её в паз. Металл вошёл с трудом, со скрежетом, но вошёл. Среднюю пришлось приподнять обеими руками. Нисса молча поставила фонарь на пол и помогла. Задвижка сопротивлялась, пальцы скользили по холодному железу, дерево под ними было влажным, но через несколько мгновений щеколда всё же села на место.

Снаружи что-то шуршало.

Лада замерла.

Не дождь. Не ветка. Звук был ниже, осторожнее. Как если бы кто-то медленно провёл ладонью по наружной стороне двери.

Нисса стала совсем белой.

— Не открывайте.

— Я и не собиралась.

— Они иногда проверяют.

— Кто?

Девочка молчала.

По ту сторону двери шорох повторился. Потом раздался едва слышный стук — не кулаком, а ногтем или когтем. Один раз. Второй. Третий.

Лада стояла не двигаясь, чувствуя, как каждая мышца в теле натягивается. Спросить «кто там?» казалось такой глупостью, что она сдержала слова у самых губ. Если там человек, он ответит сам. Если не человек — тем более не стоит подсказывать, что внутри его слушают.

Стук прекратился.

Нижняя часть двери вдруг потемнела, и из щели у порога потянуло холодом. Не обычным сквозняком, а тонкой, неприятной струйкой, от которой пламя в фонаре вытянулось в синеватую нить. Лада шагнула ближе и увидела, как тень под дверью пытается просочиться внутрь.

Не дым. Не вода. Именно тень — густая, вязкая, почти живая.

— Дом, — сказала Лада спокойно, хотя сердце колотилось так, что голос едва не дрогнул. — Я сказала: закрываемся.

На стене над дверью вспыхнул драконий знак.

Неяркий, но злой. Золотая линия прошла по косяку сверху вниз, затем по полу, под дверью, через щель, и тень снаружи отдёрнулась так резко, будто её хлестнули огнём. За дверью раздался короткий звук — не вскрик, не рычание, а что-то среднее, мокрое и злое.

Нисса всхлипнула.

Лада выдохнула только тогда, когда холод исчез.

— Хорошо, — сказала она, глядя на знак. — Вот так уже лучше.

Дом не ответил, но в коридоре стало заметно теплее.

Они проверили кладовую, маленькую дверь к чёрной лестнице, ставни у кухонного окна и задвижку на проходе к мастерским. Дверь в мастерские действительно оказалась заложена бочками, но бочки стояли беспорядочно, и между ними оставалась щель, через которую мог бы протиснуться ребёнок или худой человек.