Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Я, вспомнив о предпочтениях Имитра, достала ему из-под столешницы и поставила прямо перед носом, эликсир лунного рассвета, который здорово помогал от усталости. Тот одобрительно кивнул и потянулся за кошельком, но я настойчиво и молча всунула баночку ему в лапы. Имитр смущённо улыбнулся, но подарок принял. Это было меньшее, что я могла ему дать, ведь он дал нам больше. Мысль. Наше трио — зелёные, серые и карие глаза — вновь сыграло партию в гляделки. Судя по выражениям лиц друзей, мы все думали об одном и том же. Думали о том, что, возможно, в этом разговоре ни о чём, родилась вполне себе правдивая версия. Надо завтра обсудить это с Магистром.

Кинув взгляд на роскошные настенные часы с серебряными стрелками, я взглянула на всех гостей «Пеплотрав» — мои близкие, милые, добрые, уставшие. Шарден дрожит за окнами, плетутся государственные интриги, но внутри лавки — всё стабильно.

— Ладно, пора собираться. — сказала я тихо, протирая столешницу. — А то сейчас разговоры снова дойдут до того, как моя бабушка наводила страх на сорняки.

— Да расскажи уже! — протянула Эльса, а Имитр взвыл:

— Или хотя бы намекни!

— В другой раз, — улыбнулась я. — Сегодня я хочу просто вернуться домой и поспать.

И мы начали собираться: гасить фонари, убирать сушёные травы, проверять остатки готовых эликсиров. Торш шипел, что мы слишком громко разговариваем и много сплетничаем, Эльса искала свои перчатки, Имитр подумывал, не оставить ли нам одно из своих новых изобретений в обмен на запас лунного молока… А город за дверью уже медленно перелистывал день, оставляя на небе только последние мазки багрового огня.

Путь домой всегда тянулся особой дорогой — не самой короткой, но самой нужной. Сначала — улица Скрипучих Фонарей, на которой стояли «Пеплотравы» и еще несколько десятков самых разнообразных магических и не очень, лавок. Её фонари, словно живые, всегда скрипели, даже если ветер не трогал их. Кто-то говорил — от старости, кто-то: от магии, ну что вы в самом деле! На стеклянных колбах танцевали отсветы тёплых огней, в воздухе висел запах корицы, копчёных яблок и чего-то тревожно-печального с ароматом шалфея, как будто сама улица знала, что хранит больше историй, чем должна. Особенно сегодня, когда грустным украшением улицы стали чёрные ленты и флаги, несущие траур. Пока я закрывала дверь лавки на ключ и накидывала теневые охранные заклинания, за моей спиной развернулась дискуссия о городских легендах:

— Слышала, — сказала Эльса, остановившись подле особенно старого фонарного столба, — что этот фонарь трещит, когда кто-то слишком много говорит. Чтобы сработать противодиарейным в битве со словесным поносом говорящего, скажем так.

— Ну конечно, — вставил Имитр, — потому что хоть кто-то же должен ограничивать поток твоего красноречия, Эльса.

— Тогда фонарь скоро взорвётся, — пробурчал Торш, плотнее запахнув свой зелёный плащ.

— Ты просто завидуешь моему богатому словарному запасу, Свиллин. — отмахнулась Эльса взмахом руки в излюбленной красной перчатке без пальцев.

— С этим богатым словарным запасом тебя никто не слушает, а я, между прочим, со своими пятью сотнями слов — душа вечера. — игриво парировал Имитр Свиллин, пошевелив рыжими ушами и хитро ухмыльнувшись.

— Ты душа болота, — фыркнула сплетница в ответ, ничуть не смущаясь.

Ирис прыснул, а Имитр, с достоинством проигравшего словесную дуэль, учтиво откланялся, направившись обратно в свою лавку — время-то уже к закрытию. Распрощавшись с миридом, дальше мы смеялись и шли, ступая по шершавой мостовой, в трещины которой пробивался сухой мох. Мои понурые мысли отступили, оставляя только зудящее ощущение где-то на задворках сознания.

На Туманной площади тёмно-синие, чернильные сумерки, смешанные с остатками заката, немного отступили, стало светлее: башня Времени, Временная башня, или Башня Совета — уже начала подсвечивать свои окна янтарным светом, и казалось, будто всё вокруг стало мягче, добрее.

Мы, проходя мимо нашей любимой книжно-чайной лавки, помахали Лавру — мирид всё ещё стоял за прилавком, пар поднимался над чайником, лицо у него было сосредоточенное. Но когда он нас заметил, то отложил книгу и отсалютовал нам чашечкой чая, комично крошечной в его огромной лапе. Но вид у него был всегда очень приятный, несмотря на размеры — добродушная улыбка, идеальный костюм и блик на его очках-половинках создавали впечатление доброго дедушки, к которому всегда можно было придти с любой проблемой или просто поговорить ни о чём.

— Иногда мне кажется, что он вообще никогда не спит. Как-то раз я проходил здесь, в часа два пополуночи, и он всё равно стоял за стойкой, наливая кому-то чай, — пробормотал Ирис, поправляя перчатку.

— Думаешь, он заслуживает славу лучшей лавки в Иль-де-Виреле? — спросила я, бросив взгляд на мерцающее окно лавки, за которым Лавр уже окончательно отложил книгу и заворачивал кому-то кристальные булочки.

— Не славу, а орден. — сказал Ирис, пиная ни в чём не повинный камушек металлическим носком ботинка. — Он ведь не просто наливает. Он помнит, кто как пьёт: с ромашкой, с перцем, с корицей. Кому — просто чашку, кому — чайник и разговор. Это уже ближе к ремеслу душевного лекаря, чем к простому торговцу чаем.

— Или к исповеднику, — добавила Эльса, пиная камушек обратно в сторону Ириса. Тот споткнулся и выругался, успев ухватиться за мой локоть. — Однажды я молча выпила у него три чашки подряд, и он сказал: «Эльса, что-то ты сегодня слишком громко молчишь. Выкладывай». Ну и я выложила, правда, уже не помню, что тогда случилось. Вышла от него как заново родившаяся.

— А ещё он правда, как будто всегда за стойкой, — хмыкнул Торш. — Как будто привязан. Или просто знает: стоит доверить кому-то другому готовку и управление — лавка потеряет очарование. Люди ведь приходят не только за чаем, но и за общением с самим миридом. Чай можно и дома на кухне попить, но у Лавра… у Лавра это всегда больше, чем просто чаепитие. Хотел бы я, возможно, когда-нибудь поработать с ним, да не зовёт, не доверяет никому.

Я кинула взгляд на Лавра, чья лавка уже проплывала мимо, не поспевая за нашим ходом. На миг показалось, что весь город держится именно на Лавре — не потому, что он такая важная фигура, а потому, что он неизменный. Стабильный.

— Первый раз, когда я пришла к нему, — вдруг сказала я, не оборачиваясь, — даже